Выпуск № 1 - выходит с апреля 2016 г.
Рукописи присылать по адресу:
jana.zhemoitelite@gmail.com
Авторизация
/
Регистрация
Литературно-художественный журнал Союза молодых писателей «Северное сияние». Главный редактор: Яна Жемойтелите (при участии Сергея Пупышева)
Мои литературные страдания
Тамара Хайленко
Мои литературные страдания
Тамара Хайленко родилась в 1947 году в Алма-Ате, куда ее отец был направлен на работу после возвращения с фронта. Семья ее принадлежала к среднему классу послевоенного советского общества. В 1971 году Тамара окончила филфак Казахского госуниверситета им. Кирова, преподавала в средней школе. Литературную деятельность начала в 12 лет, когда в журнале простор (Алма-Ата) был опубликован ее первый рассказ. С 1989 года живет в Нью-Йорке. Тамара Хайленко Хайленко - авторо нескольких романов, повестей и множества рассказов, опубликованных в США и России. Пишет под псевдонимом Наталья Асенкова. 
 
Итак,  то время,  которое принято называть хрущевской оттепелью, не только нагрянуло однажды в наш отчаянный,  легендарно терпеливый,  нескладный быт советский,  но и закрутило ощутимо и поголовно всех  нас,  школьников старших классов.  Пример заметных поэтов  нашего времени стал явно непререкаемым,  а имена их, Евгения Евтушенко,  Роберта Рождественского,  Андрея Вознесенского  и Беллы Ахмадулиной,  были на слуху у каждого старшеклассника. Но в нашей  Алма-Ате  вдруг грянуло и зазвучало в одночасье имя Олжаса Сулейменова. Его новую поэму «Земля,  поклонись человеку»  читали по радио каждый день,  она звучала во всех городских репродукторах и на школьных вечерах.  В нашей школе с особенной гордостью читали,  учили наизусть и цитировали эту поэму на уроках литературы. Сестра поэта  Олжаса Сулейменова,   Жибек Карагулова, была именно в нашем классе, и это я училась с ней  вместе с самого 1 сентября у нашей первой учительницы Анны Семеновны Спектор.  Потому я слушала  поэму просто часами,  радуясь, вслушиваясь в каждое слово. Нет, я  не так хорошо знала Олжаса Сулейменова,  как знали его близкие подруги Жибек.  Я не была никогда  в числе приглашенных на день рождения  Жибек в гости,  в квартиру  дружного семейства Карагуловых.  Но я, как мне кажется, первая задала вопрос Жибек о её старшем брате,  достигнувшем славы:
–  А почему он носит фамилию Сулейменов? Ведь вы все Карагуловы?...
Жибек не смутилась, но довольно пространно объяснила мне,  что так нужно, согласно казахскому обычаю – если в семье матери нет сына, то тогда внуку полагается дать имя деда, то есть отца матери,  для того,  чтобы сохранить фамилию рода. Потому Олжас носит девичью фамилию матери Сулейменов. После этого разговора я заметила, что Жибек стала прохладнее ко мне относиться, всегда перебивала меня в спорах,   хотя этого не было никогда раньше. Кстати, те одиннадцать человек, кто учился в нашем классе с первого класса и до окончания школы, были очень дружны между собой. Хотя мы были в отличных отношениях и с другими девушками, которые пришли в наш класс из других школ города, но наша группа первоклашек иногда держалась вместе с некоторым чувством такого доверия, что запросто каждая из нас могла бы рассказать о своей первой влюбленности всей нашей компании первоклашек. Через годы только,  спустя много времени, я узнала, что Олжас Сулейменов был сыном репрессированного, и это до сих пор смущает меня – устроенная, занимавшая отличную квартиру в центре города,  семья Карагуловых скрывала этот факт биографии Олжаса,  всё ещё опасаясь России,  несмотря на развенчанный культ личности Сталина. Я не случайно подчеркиваю сейчас, что предметом исконного недоверия  многих жителей союзных республик была русская национальность.  Казахские подруги Жибек знали настоящее положение Олжаса в родной ему семье  Карагуловых. Словом, несмотря на горячие речи Сталина о величии и силе русского народа и братстве под знаменем социализма, практика показывала другое. Национальный язык и  традиции сближают народ. А чужой язык и нравы никто особо не жалует. Да ещё и после арестов заметных людей в республиках в те жестокие сталинские годы!..
Наш десятый класс в числе прочих старшеклассников города стал проводить почти полтора месяца в горах на туристской базе, где мы должны были сдавать нормы на получение  спортивного разряда по туризму и альпинизму. К этому нас обязали учителя физкультуры,  пригрозив,  что в случае отказа отличной оценки по физкультуре не видать нам будет, как своих ушей. Угроза крепла с каждой четвертью учебного года – наш класс почти в полном составе  двадцати шести человек претендовал на золотые и серебряные медали. Турбаза нашей юности  представляла собой обыкновенный палаточный лагерь, раскинутый в небольшой горной долине. Мы неплохо справлялись с обучением альпинизму, дружно растирая вечерами друг другу распухшие от ушибов коленки и уныло поедая ранним утром недоваренную манную кашу. Но после завтрака начинался,  как правило,  поход в живописное ущелье,  и мы храбро шагали,  стараясь не сгибаться под ощутимой тяжестью своих рюкзаков. Когда начинались дожди,  мы целый день сидели в палатках,  стараясь плотно прижаться к друг другу. Дождь в горах,  даже в середине лета, всегда холодный и  длительный,  если учесть, что к вечеру температура в горах падает до нулевой,  несмотря на дневную жару.  Если дождь прекращается к утру,  уже на рассвете  дождевая влага испаряется в мгновенье ока под  палящим горным солнцем.  Но бывает и так,  что проклятый дождь льется с бессердечных небес по три-четыре дня,  и тогда обитателям палаточных лагерей приходит просто конец! Слёзы льются из очей! В туалет выскочить –  это мученье!  Парням легче – им природа подарила минутное дело на такую оказию. А вот девушка пока суетится – аж до нитки вся вымокнет.  Но где одежду сушить?..
Так случилось и в то лето с нами – дождь лил целых три дня! К несчастью, почти весь запас продуктов  в лагере был исчерпан,  оставалось пить чай без хлеба,  а манная каша превратилась в забытую интригующую сказку, да и только!  Нам варили кашу пшенную,  горьковатую,  на воде,  без намека на  сливочное масло или маргарин. Дождевая вода подтекла под палатку, спальные мешки наполнились  коварной влагой.  Я решительно прервала всхлипыванье  обитателей своей палатки и сказала,  что лично я завтра отсюда обязательно уеду.  Пусть мне тройку влепят по физкультуре! Мне наплевать на эту деревянную медаль!  Ко мне присоединилось еще несколько голосов.  И наступил  рассвет четвертого дня. Стало вдруг жарко,  как в бане. В палатке стоял густой пар. Снаружи раздался истошный крик нашей учительницы физкультуры Нинель Степановны:
– Дождь кончился!  Подъём,   девочки!  Солнце светит!...
И сразу вслед  ей разрезал воздух звучный тенор физрука Эдика:
– На зззз-рядку! Стта-а-йви-сссь!!!...
Мы вылезали из палатки,  шепотом посылая к черту физрука Эдика. Он был не из нашей школы,  родом из города Львова,  то есть по  понятиям родной нашей советской страны,  прибыл сюда почти из тёмной заграницы! Мы знали, что он всего года два  как живет в наших азиатских краях,  и внешность его отнюдь не вызывала доверия.  Он каждый день был одет в короткие, модные,  белые или  кремового цвета шорты,  что было тогда слишком смело и даже развязно в глазах жителей Средней Азии. Мои казахские одноклассницы заливались стыдливой краской от этой его слишком европейской дерзости!  С точки зрения нас,  русских девушек,  беда была в том, что из коротких штанишек Эдика торчали его заметно кривые тонкие ноги,  беспросветно и фантастически  сплошь заросшие черными, густыми волосами.  Ростом Эдик особо не вышел, и на   продолговатом лице его с узкими скулами выделялись большие карие глаза, подчеркивая  какую- то постоянную,  угрюмую задумчивость этого энергичного учителя. Хотя наша  учительница Нинель заявила нам в своей привычной  обманчивой и торжественной манере,  что Эдик победил  где-то на спортивных состязаниях, получив  золотую медаль и заняв первое место в забеге на сто метров,  которые он одолел  так быстро,  словно пролетел  стометровку на крыльях, мы с самого утра начинали отворачиваться от Эдика.  Все мои русские одноклассницы   успели прочитать роман Мопассана «Жизнь»,  и первая брачная ночь несчастной француженки Жанны,  героини романа,  так ясно описанная автором,  застряла в нашей памяти.  Бедная Жанна пережила настоящий ужас,  когда вдруг рядом со своим телом  ощутила  волосатые ноги мужчины.  Да ещё и муж её Жюльен оказался скрягой,  считал каждый грош! Дальше,  я думаю,  продолжать не надо.  Мы шептались, хихикали,  нас просто трясло от отвращения!  Никому из нас,  впрочем,  не пришло в голову поговорить на этот счет с Нинелью, например,  попросить её уговорить Эдика носить хотя бы вечером, когда спадает дневная жара, спортивный костюм.  К тому же  нас в то лето скверно, отчаянно плохо кормили!  Если бы  мы могли  ежедневно печь картошку в костре вечерами,  когда собирались все вместе после ужина!  Но картошки было в лагере  мало,  и Эдик ехидно напоминал  нам  в хорошие минуты у вечернего костра,  что от картошки и хлеба  иная девушка  до такой степени может располнеть,  что будет точно похожа на корову,  и тогда ни один вид спорта не поможет бедняжке  и сроду сбросить лишний вес!   А  лишний вес  коварно портит женскую красоту!  Испортив нам настроение,  Эдик отправлял нас спать пораньше,  не разрешая   долго засиживаться и петь песни у костра. 
Он был по-своему прав,  ведь каждый день мы ходили в нелегкие  походы,  отправлялись в крутое живописное ущелье или на скалистый далёкий  перевал.  Но мы быстро уразумели и тот суровый факт,  что  хитрый Эдик  пробует закинуть удочки по адресу незамужней нашей Нинели.  Смышленые достаточно для своих юных шестнадцати лет,  мы решили пока  не мешать людям жить. У нас не Франция, а Советский Союз! Пусть Эдик скупой,  как тот француз Жюльен,  муж несчастной Жанны,  считает каждую картофелину! Но  Нинель он не сможет прижимать в деньгах,  у неё есть учительская зарплата. Одевается она модно и будет на свои деньги будет тряпки покупать. Вот именно на свои!!!  При чем тут он? Она женщина гордая. И вообще нормальная и самостоятельная. И нам бы такими,  как она, стать в будущем!  Наша  Нинель Степановна занималась спортивной гимнастикой в юности,  работала также тренером,  потом ещё  спортом конькобежным  увлеклась,  участвовала на нашем горном  катке Медео в славных соревнованиях, а теперь,  с возрастом,  стала альпинисткой.  Итого,  заслуг у неё было более чем достаточно,  чтобы ему, этому скряге Эдику, можно было уважать нашу вполне нормальную Нинель! Словом,  мы единодушно презирали Эдика, достраивая  свои личные домыслы в отношении  его личности....
Кто-то из нас однажды пропищал в спину Эдика: «О, закрой свои бледные ноги!»  Но физрук был с характером и не простил нас! Он не остановился,  поскольку дело было в походе, но повернув голову в нашу сторону,  произнес громко: «Ну и хамки же вы,  девушки!  Хаморитки!»
Я до сих пор не знаю,  из какого словаря русских или украинских слов  незабвенный тот Эдик почерпнул неологизм хаморитки. Шикарный ответ вызвал у нас ехидное переливчатое хихиканье. Я со стыдом по сей день вспоминаю этот момент. Как мы были несправедливы к этому требовательному спортсмену! С отличниками учебы всегда было трудно ладить даже в той русской гимназии – кто мог бы наставить на путь истинный Сашу Ульянова? Кто бы взялся тогда спасти Россию и тем самым успокоить Володю Ульянова,  который решился идти другим путём?И мы тоже были слишком самолюбивыми тогда,  на заре нашей хрущевской юности, мы были максималистками в своих суждениях о людях. А Эдик из Львова был просто неплохим школьным учителем физкультуры. И с того момента мысли изречённой  Эдик ни в коем случае не оставлял нас в покое, он увеличил нашу спортивную нагрузку и, подавляя в нас порочную сексуальность, с особой яростью выгонял нас утром на долгую зарядку громкой командой:
– Ннна- зззряд-ку!.. Ста-а-а-йвись!...
К нашему удивлению, у Эдика оказалась помощница из ученической среды. Он привез с собой в лагерь довольно распущенных девиц с нашей,  разумеется,  точки зрения,  поскольку  пяток-другой из них делали себе крутые начесы, и даже была среди них девица Таня,  которая густо красила ресницы черной тушью с утра пораньше. Она была блондинка,  крашеная,  конечно, и хотя работала под Колдунью, но до Марины Влади ей было далеко! По нашим общим наблюдениям эта наглая десятиклассница Татьяна ежедневно строила глазки физруку Эдику. Хотя он был серьезно увлечен нашей родной физручкой Нинелью! Жибек Карагулова  была со мной в палатке в то лето. Жибек ежедневно иронизировала над блондинкой Таней, обличая её манеру хлопать всех нас ладонью по плечу,  демонстрируя тем лишний раз свои длинные ногти с ярким красным лаком. Ростом длинная, эта Таня здорово играла в школьной своей команде в баскетбол.  Но худенькая и высокая Жибек стояла у нас или третьей или второй на линейке в физкультурном зале, играла тоже в нашей школьной команде в волейбол и баскетбол, и теперь в горах показывала свою спортивную выдержку с достоинством: несла переполненный наш общий рюкзак в походе без стонов и жалоб. Мы все по очереди несли этот рюкзак по команде Эдика, хотя некоторые девочки категорически отказывалась. Но и мужественная Жибек тоже тихо всплакнула в той дождливой ночи! Жибек  всегда  была одета в горах в  черное трико и черный свитер, и короткие, немного вьющиеся волосы подчеркивали матовую, светлую кожу её лица.  Почему-то не брал эту казахскую девушку горный бронзовый загар,  как меня,  например,  хотя и русскую, быстро и ровно. Только черные глаза с узким разрезом явно подчеркивали факт азиатского происхождения Жибек.  Нет,  она не была смуглой!
В то утро Жибек,  как и многие другие девушки, была  в подавленном настроении. По нашим отрывочным разговорам физруки дружно уразумели,  что нас  очень трудно будет уломать сегодня  куда-нибудь двинуться из лагеря. Они поступили разумно,  отойдя подальше. Вероятно, планировали снова игру в волейбол, где Таня и Жибек принимали и отбивали все сумасшедшие мячи под азартные вопли нас, болельщиков. Но я демонстративно принялась раскладывать на просыхающей траве и стенках нашей брезентовой палатки свою промокшую одежду. Жибек присоединилась ко мне,  нашему примеру последовали остальные девушки. Парни из другой школы  горячо обсуждали что-то со своим шефом Эдиком. Время приближалось к полудню, когда раздался около нашей группы залихватский шёпоток колдуньи Тани:
–   Девки, кто-то к нам по тропинке идет сюда! Чей-то хахаль! Ой,  потеха! И у него в руках сла-а-вненький такой кулёчек! Наверное, бутылочка сухого!  Пьёте,  выходит,  спортсменки вы такие – растакие!  Признавайтесь,  я никому не скажу! Чей хахаль?  А ещё такие скромненькие вы у нас! ...
– Сейчас посмотрим, кто там, – резко сказала Жибек. – Мой брат обещал ко мне обязательно приехать, может быть, это он...
Она отошла от палатки, и я последовала за ней. Таня забежала вперед и помахала нам рукой, остановясь у края оврага, откуда хорошо была видна тропинка, по  которой поднимались  посетители и работники турбазы к нам в палаточное пристанище. По тропинке сейчас поднимались трое: высокий, стройный молодой человек в белой рубашке с закатанными до локтей рукавами и в голубых узких джинсах (джинсы были невиданной роскошью в шестидесятые), а также работник турбазы, кажется, инструктор по туризму, средних лет человек в соломенной шляпе. Следом за ними, запыхавшись, спешила и что-то быстро говорила юная девушка. Помнится, Катя, пионервожатая. Она, похоже, уверяла,  что тропинка ведет не туда,  куда надо. Но черноволосый  парень в джинсах не слушал её. В руках у этого черноволосого парня был большой пакет из коричневой бумаги. Длинные и волнистые, почти до самых плеч волосы только усиливали романтический облик и артистическую интеллигентность легко шагавшего по крутой тропке этого загадочного человека в ослепительно белой рубашке. Весь его облик словно дышал утренней свежестью, впечатление  не смог подпортить даже тот  прозаический кулек из обыкновенного продовольственного магазина. Что-то знакомое почудилось мне в этом человеке, и  горячая волна радости нахлынула и на меня,  и на Жибек,  и на всех,  кто ещё подошел с нами к оврагу.
–  Это Олжас! – воскликнула Жибек. – Это мой брат!...
– Иди ты!  – возразила громко блондинка Таня. – Тоже выдала!  Нашелся брат...
– Да,  это её брат! Это Олжас! – раздались вокруг голоса.
– Это правда? – удивилась Таня,  шагнув ко мне.
– Да,  это Олжас Сулейменов,  брат Жибек, поэт, – ответила. – Они ведь очень похожи,  приглядись! Совсем не смуглые,  только глаза  у них чёрные...
Таня смотрела на меня недоуменно,  а потом,  хмыкнув  и с  сожалением  растянув губы в улыбке,   пролепетала сквозь заслон своей яркой бугристой помады:
– Он вообще ничего смотрится.  Ей повезло, этой   вашей Жибечке!  Брат,  да ещё и поэт.  Да ещё и красавец!  Если,  конечно,  твоя Жибек  не заливает...
– Не веришь, так посмотри, его портреты везде есть, в журналах и газетах. Это Олжас Сулейменов,  он написал поэму, посвященную Юрию Гагарину, её сейчас по радио каждый день читают артисты, да и авторское исполнение тоже передают. «Земля,  поклонись человеку»,  ты слышала,  наверное?  Вот это Олжас и написал...
Так ответила ей я,  уверенно и строго. Она помолчала с минуту.
– Да врёте вы все! – вдруг заявила Таня. – Какой он ей брат, твоей Жибек? Да ведь у неё совсем другая фамилия, хотя она ещё не замужем! 
– Много будешь знать, скоро состаришься. И тогда уже замуж ты,  лично, ни за что не выйдешь,  Танечка! – ответила я. И добавила, помолчав: – Значит, это им так надо. А тебя их дела не касаются. У них свои обычаи...
Олжас пробыл с нами всего минут десять. Поцеловал Жибек,  поздоровался с нами  за руку.  Пионервожатая Катя  пыталась тоже втереться к нам в группу. Мы оставили наедине Жибек с братом, нырнув в свои палатки. Русские девушки, и в том числе  настойчивая пионервожатая Катя,  все равно бы ни слова не поняли из разговора Жибек с братом – они говорили на казахском. Русские не старались выучить казахский язык. Отнюдь! Довольно того, что все наши одноклассницы и подруги- казашки говорили с нами  всегда только на русском.
Олжас Сулейменов привез нам много козинаков – это лакомство тогда всюду  продавалось, они-то и были в кульке коричневой бумаги, а вовсе не бутылка вина к великому разочарованию  блондинки Тани. Козинаки стоили довольно дорого. Это лакомство в Алма-Ате тогда делали из миндаля и мёда без добавления сахара. Впрочем, Жибек, разделив между аборигенами нашего класса козинаки, угостила и Таню. Наверное, все-таки разглядела в Тане хорошую волейболистку.  Настроение наше взлетело в солнечную высь со скоростью космического корабля,  и  Таня вдруг предложила всем немедленно мыть головы её собственным потрясающим яичным мылом, коего она прихватила с собой в горы аж целых два куска! Смешно сейчас вспоминать тот эпизод!  Но я понимаю этот момент самоутверждения в жизни  простецкой девушки Тани – не ударить в грязь лицом перед сестрой сверхзнаменитого поэта. Да ещё и такого красавца!  Нет, Таня тоже решила  показать себя! И мы начали мыть головы водой из ручья, хотя и холодной, но смешанной с дождевой и потому полезной для волос, согласно заветам Тани. Мы дружно прихорашивались Надеюсь, что жизнь её сложилась неплохо, поскольку замуж она вышла в юном возрасте, как стало известно позже.  Мечты всякого человека рано или поздно должны сбываться!
Тем временем появилась наше физручка Нинель и с радостью объявила,  что Эдик,  оказывается, Олжаса Сулейменова узнал, он видел его много раз во время поэтических выступлений в клубах, что Эдик с парнями из своей школы ушел в поселок за продуктами,  что они зайдут на хлебозавод, что  на ужин будут свежие белые батоны и чай с джемом,  и что Эдик из-под земли выкопает банки тушенки и мешки с картошкой, и будет  жаркое,  и вообще пир на весь мир!  Эдик должен договориться на хлебозаводе, чтобы нам к завтраку подвозили свежие бублики. Вот его главная цель! Конечно, Эдик не поэт, как Олжас, но он тоже удивительный человек!  Нинель  вымыла свои коротко подстриженные под каре и окрашенные в рыжий цвет волосы и мирно сидела тогда с нами вместе на солнце, просушиваясь и рассказывая об Эдике. После знаменитой победы в стометровке Эдик занялся зимними видами спорта, начал учиться  прыгать с трамплина, потом мастерски одолел и труднейший слалом. Но, к несчастью, сломал ногу на трассе скоростного спуска,  долго лежал в больнице и вынужден был уйти из большого спорта. Теперь он,  как и Нинель, серьезно занимается только альпинизмом. Нинель верила, что спортивный мир изживет свои недостатки, что отбор спортсменов для участия в Олимпийских играх будет проходить по другим меркам и  рекордным показателям. Всякая спортивная жизнь должна подразумевать Прогресс и Цивилизацию,  и  обращена должна быть к Солнцу! И мы дружно верили  нашей весьма переменчивой,  но справедливой физручке Нинель. Она оказалась  права, поскольку к ужину цивилизованный Эдик появился в длинных спортивных штанах. И не снимал их с себя вечерами до самого окончания нашего палаточного сезона. Умный учитель,  он уступил нам,  глупым ученицам.  
Через призму своих личных учительских прожитых лет  я  вижу сейчас вполне ясно,  что Эдик  прогнулся под нас, как сказали бы сейчас, проявил свой педагогический, а не только спортивный талант. Так надо иногда делать – идти на уступки ученикам. Хотя сохрани Бог идти у них на поводу!...
Любая встреча с человеком, пережившим свой творческий взлет и отхлебнувшим хотя бы маленький глоток из большущей чаши  Славы и Успеха,  способна вдохновить  даже неудачника на творческие порывы. Восторг от созерцания чужого везения пробуждает энергию неиствой надежды,  доходящей до исступления  –  я тоже смогу что-то сделать! Смогу,  вот увидите!  свои силы. В творчестве это,  пожалуй,  то самое,  о чём написал Александр Сергеевич Пушкин:  « И пальцы просятся к перу, перо к бумаге,  минута – и стихи свободно потекут...» И хотя  свежие бублики  прямо из хлебозавода машина нам не подвозила по утрам в горный палаточный лагерь, зато в поселковый магазин их начали подвозить аккуратно, и теперь нередко мы грызли бублики: кто-нибудь из наших руководителей наведывался через день-другой в магазин. Все-таки они были теперь, эти бублики,  хлебная гордость нашего советского детства и дерзавшей  юности!
Однажды проснувшись раньше других, я тихо выбралась наружу из своей палатки. Из-за вершины синей горы быстро выплывал полукруг золотого, ровно очерченного солнца. Мне  вспомнились в эти  минуты строки Олжаса Сулейменова из его знаменитой поэмы:  «Я влюблен в Красоту,  я мечтал о ней сотни веков...»  Я понимала тогда,  что поэт говорил не только о красоте женщины,  но и об общей красоте жизни, нашей Земли. Я повторяла про себя замечательные строки этой поэмы:
     Разгадай:
     Почему люди тянутся к звездам!
     Почему в наших песнях,
     Герой  –  это сокол!
     Почему всё прекрасное,
     Что он создал,
     Человек,  помолчав,
     Называет   высоким!..
     Реки вспаивают поля.
     Города над рекой – 
     В заре, 
     И,  как сердце,  летит Земля,
     Перевитая жилами рек...
 
Обидно,  что несправедливо позабыты в сегодняшнем мире искусства философские  строки поэта Олжаса Сулейменова, одного из тех неподкупных звезд, которые постарались преодолеть в себе хрущевскую спекулятивную оттепель и остаться самими собой,  верными своим идеалам Справедливости.  Вот эти строки:
   Путь земной  –  продолжение пути
   До сегодняшних ярких звезд...
Сейчас,  через много лет,  я с радуюсь тому, что судьба подарила мне то знаменательное лето в спортивном лагере. Некоторые факты из жизни физрука Эдика нашли отражение в моем романе «Командировочные», в моей легенде о Черном альпинисте. И облик нашей школьной учительницы физкультуры Нинель Степановны тоже отразился в какой-то мере в одном из моих рассказов,  которые я написала в Америке...
 
                                                               * * * 
В десятом классе я начала писать серьезно. Я уже упоминала в первой части своей биографии,  что мы выпускали в школе рукописный журнал, куда помещали плоды своего творческого вдохновения. Наши отношения с Жибек стали вновь дружескими. Но однажды,  признавшись ее подруге по имени Мадина, что я даже почти влюблена в Олжаса Сулейменова,  я вдруг услышала из уст своей соседки по парте Гали Михайловой целую отповедь:
– Что ты там трепалась про Олжаса? Мадинка мне все рассказала! Зачем он тебе нужен? Он просто казах,  а мы русские. Учти, что даже самому Олжасу это не понравится, узнай он про такое. Я знаю их, я живу с ними в одном доме,  хотя и в разных подъездах. Или ты хочешь продвинуться в литературе за счет своих  интимных отношений? Твои  речи об Олжасе,  обстановке в журналах и вообще всё это может быть понято неправильно.  Сама знаешь – каждый понимает другого в меру своей личной испорченности.  Нашла себе подруг! Про мою маму столько сплетен такие вот,  как эта Мадинка,  напридумывали,  пока мама моя  диссертацию свою защитила! Все потому,  что они с отцом развелась. Теперь все  твердят про её любовников. А моей маме никто совершенно не нужен,  она сама образованная достаточно и диссертацию ей писать никто не помогал. Вот именно! Трудно свободным женщинам жить...
Я училась с Галей в одном классе с первого того сентябрьского дня. Позже,  уже поступив на филологический факультет Казахского государственного университета, я буду учиться у её матери. Доцент Валентина Семеновна Михайлова читала нам славные лекции по русскому языку,  курсы морфологии и синтаксиса. А курс по русской фонетике читал нам доцент Мухамеджан Кокобаев. Мы уважали его за знания, личную биографию (он вышел в люди из  национальной нищеты!) и за справедливую доброту на экзаменах. Позже,  когда я уже буду жить в Ленинграде,  я случайно  встречу на улице свою бывшую сокурсницу,  долгое время носившую портфель за доцентшей Михайловой. Мы дружно начнем,  конечно, вспоминать студенческие годы.  И она скажет мне, весело щебеча о новостях в родной нашей Алма-Ате:
 – Года два назад умер доцент  Мухамеджан Кокобаев. Его жалко, он был из хороших казахов.  Даже  такая ханжа, как наша доцент Валентина Семеновна Михайлова,  признавала его за то, что он был совсем не похож на своих ...
Я промолчу в ответ. Что можно было ответить на этакое перерождение кадров в республиканском масштабе? Согласно завету Сталина, кадры решают всё!  И наш второй Ильич распорядился, чтобы  в руководстве республик главную роль играли национальные кадры, независимо от их образованности. Русским оставались второстепенные и теневые роли. В аспирантурах на филологических факультетах изучалась исключительно национальная литература,  национальные  языки и национальная история.  Русские рвались в свои города, Москву и Ленинград, во Псков, в Новгород... Там были русские аспирантуры... 
Вероятно, от этого теплого течения в среде самой образованной интеллигенции начали вскоре после смерти Сталина с невиданной быстротой распадаться межнациональные браки. В годы правления Вождя и особенно после войны таких браков в Алма-Ате было предостаточно. Но вместе с навеки умолкнувшими проповедями Отца народов о силе таких родственных союзов брачные узы с треском разорвались. Нет,  не всё спокойно было в Датском королевстве....
Однако на моей улице наступил однажды праздник. Жибек сказала мне, что мой рассказ,  напечатанный на страницах журнала «Простор», понравился Олжасу! Эта радостная весть доставила мне несколько волнующих мгновений. Жибек добавила также, что Олжас вообще помнит обо мне  отдельно от всех её подруг,  поскольку я все-таки преданная литературному делу вполне бескорыстно. Однако  я получила за рассказ гонорар,  и потому принесла в класс конфеты.  Пушкин говорил:  «Не  продается вдохновенье,  но можно рукопись продать...»
Ещё до публикации моего рассказа «Мало ли, что бывает» я вовсю писала короткие этюды,  как говориться,  набивая руку и тренируясь в подражании диалогам  из рассказов Хемингуэя.  Но я не забывала о русской классике и занялась довольно сложной темой: подражая А.И. Куприну,  пыталась переложить словами  симфонические произведения,  как это сделал он в «Гранатовом браслете».  Не скажу, что я слишком преуспела в этом нужном деле, да и времени слушать симфоническую музыку у меня практически не оставалось. Учеба и подготовка к экзаменам забирала все свободное время! А между тем вполне реальная жизнь тихонько текла себе, не замеченная мной,  но в свое время вполне обозначенная ясновидящим писателем Куприным. Может быть случайность, но скорее именно закономерность определила однажды и мое знание об этом бессмертном предмете, тайной  купли и продажи.  В теплый весенний денек я заглянула в салон обуви, не столько посмотреть продукцию, сколько просто прогуляться по нашему местному Бродвею. Я уже знала, что рыжий парнишка Эйдельштейн сменил фамилию на Жириновский, и что это была не просто шуточка про Вольфа Мессинга, которую с таким искусством  выложил мне некогда развеселый и болтливый Джек Б-ен. Я успела давно объясниться по этому поводу с Джеком при встрече, хотя моя подруга Галя Коновалова отделалась также шутками о моем знакомстве в беседке с Володей Эйдельштейном, а её сестра Алла пояснила нам,  что Володя только собирается сменить фамилию! Сменит он её или нет – оно неизвестно.  И потому пора не болтать, сотрясая воздух! Но Джек шепотом объяснил мне при встрече на нашем местном Бродвее,  что Володя этот не любит своего родного еврейского папу, проживающего в Израиле,  и что этот глупый Жирик лучше бы к папе отвалил,  чем барахтаться в нашей советской пыли!
Джек вообще много такого наговорил,  что я устала его слушать и постаралась в дальнейшем его избегать, переходя на другую сторону улицы при встрече с ним. Мой отец категорически запретил обсуждать вслух вопросы начавшейся эмиграции из нашей страны. Я знала, что Алла Коновалова успела поступить на физический факультет нашего Казахского университета и что Жириновский собирался поступить в Институт Международных отношений в Москве. Пока я рассматривала витрину с обувью, меня легонько стукнули по плечу. Я резко обернулась – это была Мила Р-на, полная невысокая девушка из тех,  кого парни шутливо называют пышечками. 
Мила была круглолицая шатенка с голубыми большими глазами и длинными светлыми ресницами, всегда ещё и увесисто накрашенными махровой коричневой тушью. Мила появилась в нашей школе с год назад, она не попала в тот поток девятиклассников,  который хлынул в нашу школу,  получившую по разнарядке министерства Просвещения уклон в химию,  то есть обучение насущной профессии химиков-лаборантов. Отметки у Милы по предметам были сплошь плохие, что было нам известно, едва ли не единственная четверка была у неё только по литературе. Но Мила все равно появилась  в классе, параллельном с нашим, поскольку в школе произошел отсев учащихся к тому времени по разным причинам. Мила считалась общительной девушкой,  улыбчивой и простой, ей давали почти все учащиеся списывать и  на контрольных работах, и  домашние сочинения по литературе. Считалось, что Мила модно одевается, хотя она просто носила к всеобщему недовольству наших учителей слишком короткую юбку. Нет, она все равно считалась приятной девушкой! Но бывало, что она являлась в школу  сонной, часто зевала и на уроки физкультуры не ходила вовсе. 
В тот день, когда я встретила Милу в салоне обуви, мне пришло в голову пригласить Милу зайти в кафе - стекляшку выпить молочного коктейля,  который подавался там в высоких тонких стаканах да ещё и в придачу с песочным печеньем! Мила  охотно согласилась,  и мы двинулись туда, благо было недалеко. Но коктейля в кафе не подавали,  как оказалось,  молоко в тот день не привезли.  На две чашки кофе рассчитывать было нечего, поскольку это стоило дороже коктейля,  и моих скудных средств на двоих могло не хватить. Потому я купила просто печенье на развес, и мы пошли в скверик у кафе, сели на скамейку и стали с аппетитом его поглощать. И говорит мне тогда Мила такое, примерно,  со всей возможной искренностью в пространном своем монологе:
– Дорогая моя,  если ты приглашаешь кого-нибудь в кафе,  так надо  взвесить свои материальные возможности! Я ведь настроилась именно на кафе! Я,  конечно,  сижу иногда на мели,  но я девушка совсем бедная,  из семьи необеспеченной. Отец мой пьяница,  за рюмкой тянется.  Что с него взять? А мать моя меня хотя и любит, но лупит меня чисто от зависти за то, что я очень прилично могу заработать при случае.  Я зарабатываю, да  оно мне ведь  простительно, меня жизнь заставляет так поступать. А вот вам, таким обеспеченным девочкам, почему родители денег вдоволь не дают? Нет, зарабатывать, как я, вам всем никак не светит! Вдруг родители ваши про то узнают? Потому вы все надрываетесь, занимаетесь, над книгами и учебниками корпите, пыхтите. Все ходите бледные, очкастые, над учебниками спину гнете. А жизнь наша очень простая – это постель и мужчина. Вот вы об чем таком будете с мужчиной разговаривать в постели? О химии или о математике? Лучше бы вы зарабатывали и учились уму-разуму,  как я,  например, учусь и зарабатываю.  Ведь мужчину надо в постели удовлетворить,  а это очень нелегко. Да!  Иначе  как  заработать? Он за что мне должен ручку позолотить?
Ничего не уразумев из этого монолога,  я спросила Милу:
–  Да  где ты работаешь,  я никак не пойму? Скажи откровенно – фарцуешь, что ли?
Она только засмеялась в ответ.
– Вот начитанная,  так начитанная, ещё рассуждаешь про Куприна! Ты читала его «Яму»? Нет, наверное. Тогда бы ты меня поняла. Нас много сейчас таких. Мы работаем по своему желтенькому славному билетику, трудимся проституточками, девочки мы потому веселенькие и красивенькие! Иначе где мы деньги найдем? Но любовь у нас тоже бывает, и притом большая. Нет, не подумай плохо о нас,  если уж пошло у нас с тобой на откровенность. Я, например, сейчас встречаюсь с Мариком О-вым. Он еврей, в вашей школе тоже учился, а потом ушел в другую. Знаешь,  наверное, он с Жириком дружил. Жирику он здорово завидует. У Жирика родной отец давно в Израиле живет, Жирик был по фамилии Эйдельштейн, а потом он отчиму поклялся, что любит его больше родного отца,  и потому сменил своё фамилиё. Мой Марик тоже хочет уехать в Израиль,  но боится пока – у Марика там никого нет, даже близких друзей! Потому Марик говорит про Жирика, что это вообще ужасное свинство от родного еврейского отца взять да и отказаться.  Все евреи такие, наговаривают друг на друга! Они вовсе не дружные, нет! Это только так нам,  русским,  кажется.  И хотя они не такие бедные,  как мы,  они  жадные ужасно. У Джека денег нет ни копья,  а жадный он, совсем как Жирик. Тот тоже девочкам нашим ничего не давал,  хотя пользовался нами. Я,  правда,  с ним не была никогда,  а вот Таня и Ленка были. Может быть, и врут,  конечно. Этот Жирик Вовчик был долгое время в учительницу свою,  Лену Михайловну Блиндер по уши влюблен. Он всегда к ней вечерами домой ходил. У них было, да!  Потому он наших девушек с учительницей этой английского языка, еврейкой Блиндер, сравнил. Да среди наших тоже есть девочки, которые английский стараются выучить. Валить надо из нашего ЭСЭСЭСЭРА за кордон,  пока нас тут всех  по тюрьмам и лагерям евреи эти проклятые снова не определили! Я бы хоть завтра пешком ушла из нашей нищеты! Но никак не уйти, невозможно! Русских не пускают  за кордон,  а их выпускают. Это разве справедливо? Все равно, мне больше повезло,  чем остальным,  я все время с Мариком,  он мне дает иногда даже и червонец,  и большие подарки мне делает. Кулон с янтарем  недавно  подарил,  достал у одного эстонца. Потому я Марика люблю всей душой.  Но мы никогда не выходим вместе  в кафе или в ресторан.  Да и я не пойду с ним сама,  даже если бы он меня пригласил. Зачем мне таскаться с еврейцем у всех на виду?  Еврейцев все нормальные русские люди презирают...
– Мила,  как ты попала в нашу школу? Ты ведь совсем плохо учишься, – угрюмо спросила я. – У нас сильная школа,  все хорошо учатся...
– Надо и мне какую-нибудь профессию чистенькую заиметь. Жизнь у нас в государстве совсем не такой  сладкий  мёд. 
Мы разошлись с Милой по домам.  Я старалась больше никогда не оставаться с ней наедине,.  Школу Мила закончила,  аттестат о среднем образовании получила.  Но я допускаю,  что она ещё долго работала по своему желтому билетику. Сейчас я не осуждаю её слишком строго – люди выбирают разные земные пути, чтобы схватить с неба свои звезды. Осуждать реальную действительность трудно. Она была такой, грустная советская жизнь! Эта реальность  найдет свое  отражение в моей повести об интердевочках «Пара гнедых». Хотя я  как автор постараюсь смягчить  черные краски своего полотна. Мне вспомнится снова роман Ги де Мопассана « Жизнь».  Помните, что говорится в романе устами французского народа,  глас которого донёс до читателя Мастер  прозы? «Жизнь,  что вы ни говорите,  не так хороша,  но и не так плоха, как о ней думают». 
Тем не менее, скорее действительность, чем миф послужила основой моего рассказа об интимной связи между молодой учительницей и её учеником, старшеклассником.  Этот рассказ был мною окончательно написан в Америке и вошел в мой сборник «Красная лилия».  Проработав около 18 лет в школах Ленинграда, я  узнала некоторые факты из жизни молодых учительниц. И,  конечно,  слух о Вовчике Жириновском живо вспомнился мне! Рассказ «Красная лилия», пожалуй, является самым жестоким из всех моих произведений. Хотя, питая симпатию к Владимиру Жириновскому, сохранившуюся в моей душе с тех юношеских лет,  я в своем рассказе наделила моего героя,  ученика Сашу Заикина, правом на настоящую первую  любовь!  Этот рассказ очень понравился моему издателю Игорю Ефимову, и потому он поставил его в моем американском сборнике рассказов – первым...
Между тем время раскручивалось быстро. Одиннадцатый класс, добавленный хрущевской оттепелью к нашим страданиям, застал некоторых из моих одноклассниц действительно врасплох – денег на повседневные расходы совсем не оставалось, поскольку многие девушки начали готовиться к выпускному вечеру вполне серьезно, просматривая журналы мод и взвешивая шансы родительских карманов:  надо было сшить белое платье или любое другое светлое и нарядное к предстоящему торжеству. Родительский комитет обсуждал на собраниях  денежные суммы,  на которые возможно будет закупить угощение для нас и учителей школы. Моя мама в эти вопросы не вникала и на собрания родительские не ходила, так что я не слишком заботилась о кармане моих родителей, но моя собственная гордость была задета – разве я не могу самостоятельно заплатить за свой выпускной вечер? 
Я знала, что несколько наших девушек хотели устроиться на работу в свободное время. Мать одной их наших учениц, Ларисы Ры-вой, работала закройщицей в большом фирменном ателье, и Лариса устраивала наших соклассниц помогать работницам этой фирмы. Ещё одна наша одноклассница устроилась работать лаборанткой. А я написала рассказ о любви к юному физику,  который потом стал большим ученым. Рассказ назывался «Мало ли что бывает». Я решила отнести его в журнал «Простор». Гонорар получу и заплачу тогда за свой выпускной вечер! Всё случилось в зимние каникулы. К этому времени я крепко подружилась с Соней Доррер,  которая училась на класс младше,  то есть в десятом, а не в одиннадцатом классе, хотя и в нашей школе. Семья Доррер была выслана в Алма-Ату в крутые сталинские времена, и Соня говорила всем и каждому, что их семья выслана была за аристократическое происхождение. Соня также утверждала,  что фамилия их французская, и что вообще она тоже француженка. В школе дали ей прозвище графиня Кошкина.  Соня до слёз обижалась,  и потому её особенно вслух не травили. Просто шептались за её спиной,  посмеивались. Но Соня училась очень хорошо, отлично по физике и математике, писала звучные стихи, читала их на школьных вечерах, и была миловидной девушкой с живыми,  карими глазами и лицом, вечно искаженным какой-нибудь потешной гримасой: она мастерски передразнивала и копировала своих недоброжелательниц. Прозвище Соне дали, однако, не столько за её россказни о своем французском и аристократическом происхождении,  сколько за её нелепые наряды,  которые она мастерила сама,  как-то:  летние платья из прозрачного капрона,  сплошь в оборках и рюшках, с пышными бантами на груди по дореволюционной моде,  ажурные шарфики, связанные из серых ниток для штопки чулок и за свитера домашней вязки с контурами тонких полосок,  совсем неподходящих по цвету и фактуре.  Стихи Сони Доррер были помещены в нашем рукописном школьном журнале, и я запросто приняла приглашение мадемуазель Доррер и посетила её дом. Она жила с матерью и совсем старой бабушкой недалеко от нашего дома,  но в квартале  ветхих деревянных построек,  которые власти города обещали вскоре снести,  но ещё долго не сносили,  поскольку все вежливые люди из ссыльной интеллигенции приспособились жить здесь,  в центре, аккуратно и тихо, не бросаясь в глаза любопытным лишний раз, никогда не ссорясь между собой и стараясь терпеливо выстаивать очередь в центральном гастрономе, который щедро снабжался мясом, птицей и молочными продуктами среди неразберихи истеричных газетных лозунгов  и обещаний в том,  что именно сейчас настала пора искоренить эту проклятую Америку и перегнать её по производству кукурузного продукта на душу населения. 
Семейство Доррер хранило многочисленные альбомы с карандашными рисунками,  где отлично были отретушированы ангелы и боги,  кавалеры в шляпах с пышными перьями и разнообразные женские лики с загадочными улыбками на изогнутых губах. Соня объяснила мне, что эти рисунки оставила о себе как память их далекая родственница,  которая вообразила себя мужчиной,  назвалась мушкетером Атосом, сошла с ума на этой почве и превратилась в то, что называется сейчас нетрадиционной ориентацией. Но рисунки были мастерские, прекрасные, были романтические стихи на страницах альбомов,  были и тонкие рамки со старинными фотографиями. Соня не могла толком сказать, кто именно был  сфотографирован, но уверяла, что это титулованные князья и графы, люди из высшего общества дореволюционной России. Бабушка Сони помнила несколько слов и выражений  на французском языке,  была вечно сердитая,  согнутая и крохотная старушка, а мама Сони была полная женщина вида, конечно, немного простоватого в силу дешевой одежды, но это забывалось, когда она сыпала остротами и анекдотами, а также читала стихи Блока. Она знала много стихов наизусть, любила вставить в наш разговор о литературе свое оригинальное мнение о Тургеневе или о Толстом. Слушать её было интересно. Но особенно в этой семье умели оскорблять мастерски и остроумно советскую власть и её деятелей всех подряд по их фамилиям, что называется от А до Я. 
Имя Солженицына в те годы было у всех на устах,  роман об Иване Денисовиче обсуждался широко. Мать Сони наставила нас на путь истинный: надо деньги зарабатывать литературным творчеством,  а не тратить бесполезно время на пустословие! Солженицын многое навыдумывал ради денег,  гонорар он получил просто сказочный! Пора написать правдивый роман о Гулаге,  можно взять интервью у ссыльных,  адреса их ей известны. Почему бы не заняться серьезно этим делом? Люди расскажут правду! Но надо ходить по адресам именно сейчас, поскольку потом многое забудется,  писать о сталинском времени станет неинтересно, а читать об этом да ещё и вспоминать о гнусностях советской власти и тем более никто не захочет! Всякая ложка хороша именно к обеду,  согласно пословице. В пример был приведен тот самый легендарный родственник дядя Атос, который мечтал стать художником,  но не нашел поддержки в сфере финансовой. Погубил себя пустыми мечтами и потому пропал совсем. Нет, надо набраться терпенья и стремиться к творчеству всем своим существом!.. И, воодушевившись, мы двинулись в редакцию журнала «Простор» для выяснения творческой атмосферы и веского заявления о своем личном существовании в литературе. Соня шла со своими стихами и поэмой,  а я со своими  рассказами в количестве трёх.
Редакция журнала была расположена недалеко от нового стеклянного и модернового здания магазина «Детский мир»,  что и было сразу мудро подмечено её сотрудниками – а вот и дети к нам пожаловали! Соня обиделась сразу и поджала губы,  но я не собиралась обижаться и уверенно начала говорить, что пишу прозу, что я вовсе не поэтессочка,  в которой сразу рассмотрели Соню. И хотя это были нелепые и даже жестокие мгновенья нашей первой встречи с этой первой  редакцией толстого республиканского журнала, в моей жизни и жизни Сони Доррер,  я  считаю, что эта встреча не прошла для Сони даром,  хотя её стихи  не напечатали, а взяли только мой рассказ «Мало ли что бывает». Сейчас я с радостью прочла в интернете, что Соня Доррер действительно имела некоторую связь с дворянством,  что её фамилия де Оррер и правда встречается среди владельцев  бывшего особняка графини Ростопчиной.  Я сердечно рада этому обстоятельству. И хотя я не знаю,  суждено ли было издать свои стихи Соне Доррер,  я отразила её личность  в моем романе «Еще идут старинные часы».
В редакции журнала «Простор» в 1965 году сидели известные в Казахстане писатели Николай Кузьмин и Валерий Буренков. Николай Павлович Кузьмин заведовал отделом прозы,  как я поняла тогда, а Валерий Буренков, на десять лет моложе Кузьмина,  занимался поэзией. Соня Доррер выступала в редакции вполне артистично, читала вслух свои стихи,  и похвалами была одарена очень щедро,  но насмешливо. Я понимала,  что нас разыгрывают, поскольку мы имели несчастье сказать, что мы на школьных зимних каникулах, и времени у нас до черта! Но, уловив явный оттенок издевательства по нашему адресу,  я сделала серьезное лицо и холодно оборвала Николая Кузьмина, который принялся было слишком громко аплодировать Соне вслед за Валерием Буренковым. «Хватит!» – бросила я.  Кузьмин в один момент стал серьезным и пристально посмотрел на меня голубыми,  немного навыкате, глазами. Он умел так смотреть – не сводя взгляда с собеседника  долго-долго,  как будто хотел разглядеть, так сказать, самое нутро.  Кузьмин  нехотя полистал рукопись моих трех рассказов и назначил мне встречу через неделю, в приемный день редакции.  Я пришла  снова с Соней, но Николай Кузьмин говорить с ней не стал,  отослав её к Буренкову,  а сам начал серьезно беседовать со мной. Ему понравились мои рассказы, и я немного ожила! Он заметил это и усмехнулся,  а потом оживился тоже и объявил мне, что надо только одно – опыт жизни, а характеры у меня получатся обязательно! И начал вдруг говорить о Солженицыне. Конечно, навела его на это обсуждение Соня,  которая успела накануне высказаться о своем происхождении Валерию Буренкову и ярко описать высылку всего семейства Доррер в наш южный край.  Но Николая Кузьмина ещё и раздирала мысль узнать о моем пути в литературу. Я не могла лихо хвастануть ссылкой моих ближних, которые не были репрессированы,  но зато пустилась в рассуждения о Борисе Дьякове и его романе «Повесть о пережитом». Николай Павлович мигом, что называется, завёлся, вскочил со своего места за редакторским столом, стал кругами ходить по комнате,  лицо его залилось ярким румянцем, и на ходу Кузьмин в сердцах обозвал Бориса Дьякова и его повесть соплёй на палочке по сравнению с другими. Я даже опешила. Валерий Буренков ему громко вторил,  на шум сбежались ещё сотрудники редакции. Начали звучать дерзкие речи за советскую власть с крепкими выражениями. Самый настоящий страх охватил меня, и я сказала, что за этакие речи в общественном месте могут дать не меньше десяти!  Кузьмин  неторопливо  выпил стакан вина,  которое появилось на его столе неизвестно откуда.  Потом сказал: 
–  Дорогая моя девочка,  если вы будете бояться властей, из вас никогда не получится большого писателя,  потому что никто иной,  как именно он,  писатель, и  обязан писать правду! А вот власти наши этой правды смертельно боятся! Понимаете? В их функции  входит борьба с нашей опасной правдой до победного конца,  не на жизнь, а на смерть!  Потому писателей и поэтов в России травят по сей день,  начиная с Радищева, Пушкина, Александра Полежаева. Это крепкая цепь,  которая просто так,  по щучьему велению интеллигенции,  ни в коем случае не разорвется. Эта покрепче будет, чем цепь крепостного права. Я нашим властям отнюдь не сочувствую. Бояться надо им, власть имущим! А писателю надо идти по жизни, не страшась ни Бога, ни черта!  Мне жаль, что вы не знаете лично огромного писателя Юрия Домбровского. Это человеческая личность, а не только писатель. Кстати, Александру Исаичу ещё дорасти надо до Юрия Домбровского. Домбровский кое-что действительно видел своими глазами. Ужас  пережил! Вот Борис Дьяков своими глазами ничего видел, рассказывает байки с чужих слов,  да и только. Писательский труд требует проверки фактов – это прежде всего. Много откровенной лжи хлынуло сейчас в литературу. Один Юра Домбровский не хочет и не стремится продать себя со всеми своими потрохами вовремя и подороже,  как хваленый наш Солженицын. Да, не в обиду Исаичу будет сказано!  И покупателя Солженицын  нашел тоже под стать себе. Ну, совсем неважнецкого, скажем прямо, хотя и тезку по имени и весьма прославленного товарища Твардовского Александра Трифоновича. Нет, могущественного, конечно, я не спорю. Но, положа руку на сердце, Твардовский давно привык к своей славе, а думать своей головой, да эх! бедной головушкой своей, давно отвык! Варлам Шаламов намного выше Солженицына, пишет честно, в душу читателя проникает, до живота нашего, до самого до нутра достает! Но вот его именно товарищ Твардовский взял да и не заметил! Почему? Сверху нажали! Хватит одного Исаича на роль правдоискателя! Не потому ли, что у Шаламова герои настоящие, живые люди, в рабов или зверей в лагере отнюдь не превратившиеся. Да, я допускаю, что человек может превратиться в тупого зверя,  но чтобы  русский человек превратился? Скажу, как Станиславский – не верю! И пусть меня слышат все копатели правды!
Кузьмин был ростом заметно высокий, крепкий, широкий в плечах. В движениях он размашистый, жестикулировал, и речь его была заразительной.  Мой рассказ о школьной любви к будущему выдающемуся физику был поставлен Кузьминым в план издания журнала «Простор» на март. Но когда я пришла в школу, то оказалось, что про мой рассказ знает Валерия Ф., моя одноклассница, хотя Николай Павлович наказал мне никому пока не трепаться про литературную мою удачу. Оказалось,  что Валерия Ф.,  или просто Лера Ф. узнала про это от своего отца,  который работал журналистом в газете «Казахстанская правда». Лера Ф. с особым старанием принялась мне рассказывать о личной жизни Николая Кузьмина. О его страстях и свободолюбивых речах в подгулявших компаниях, о его связи с молодой девицей,  о том, что его последний роман «Друзья шагают в ногу» подвергается жестокой критике,  так как на страницах этого произведения прославляется пьянство и т.д. В заключение Лера Ф сказала, что Николай Кузьмин – человек очень талантливый, но свой талант разменивает на мелкие ссоры и случайные связи. Однако есть только одна неоспоримая его заслуга –  он ненавидет евреев. И он прав....
Сейчас, спустя много лет,  я не понимаю, каким образом  и на каком основании можно было обвинить в антисемитизме человека,  который был довольно близким другом Юры Домбровского, еврея, автора замечательного романа о сталинском времени и о нашем родном городе Алма-Ате,  романа нашумевшего и принятого с восторгом всеми кругами бывшей советской интеллигенции.  Роман «Хранитель древностей» до сих пор звучит злободневно.  Но я благодарна судьбе за то,  что мои первые рассказы были прочитаны серьезным писателем Николаем Павловичем Кузьминым,  который вскоре,  ещё до выхода в мартовском номере журнала моего рассказа,  был уволен из редакции с шумным скандалом. Конечно,  я говорю это со слов Леры Ф. и её отнюдь не умного отца, посвященного в историю того увольнения. Я и сейчас думаю, что  Николай Кузьмин страдал недолго от такой заварухи, я встречала его почти два года после этого увольнения на улицах весенней Алма-Аты,  теплого и солнечного нашего города.  Потом стало известно, что Николай Кузьмин переехал в Москву, вероятно, получив поддержку со стороны Юрия Домбровского в смысле прописки и работы в столице. Мне жаль, что я больше никогда так и не встретилась с Николаем Павловичем. Читая о нем скверные россказни в центральных газетах, я совсем не верила этим статьям. Я помнила всегда  дружескую и немного снисходительную теплоту со стороны Николая Кузьмина, когда мы случайно сталкивались с ним на улицах. Он энергично веселил меня какой-нибудь шуточкой,  анекдотом или запросто приветствовал улыбкой. Для меня это было немало – дружеская улыбка известной литературной личности. Я думаю также, что Николай Кузьмин был аккуратно и мастерски зачернен в среде журналистов и газетных папарацци, его умело вытолкнули вон из нашей местной провинциальной среды за его смелость и безудержный поиск писательской правды. Ему приписали антисеметизм,  взяли да и выкинули такую вот козырную карту в игре за должность в журнале. Почему бы и нет? Когда любишь искусство, все средства хороши! Наверное, шли вокруг него крутые разборки, потому что правдивая Лера Ф. сообщила мне,  что Кузьмину поставили фонарь под глаз!  И я радуюсь тому, что Кузьмину удалось удрать от этих недостойных разборок в Москву, в столичный мир профессионалов  пера,  который,  к сожалению, оказался только чуточку лучше покинутой писателем среды!  Я и сейчас читаю в интернете недостойные отзывы о Кузьмине, как о московском писаке! Нет, он был русский  писатель!  Пусть ошибался. Но писателем был. Остальному – не верю!
Валерий Буренков не был столь известен в 1965 году, как Николай Кузьмин. Однако,  пробиваясь в редакции столичных журналов со своим первым романом «Вычисление личности», я обратилась к Буренкову в 1973 году,  летом,  показав ему одно письмо, рецензию на мой роман Владимира Яковлевича Лакшина. Надо думать, что Буренков роман прочитал, во всяком случае обещал прочесть, и потому назначил мне встречу у себя дома. Я пришла. Валерий познакомил меня со своей красивой и модно одетой женой, хрупкой и изящной. Я увидела их красиво обставленную  квартиру, услышала хорошую джазовую музыку. Буренков похвалил меня за роман,  но старался побольше узнать о Лакшине,  расспрашивая меня о встрече с великим критиком,  даже намекнул на то, что можно поздравить меня с близкими отношениями с таким полезным человеком.  На это я ответила ему, что Лакшин вряд ли может быть полезен сейчас кому-то после смерти могучего Твардовского.  Буренков мне не возразил,  и я невольно вспомнила Николая Кузьмина,  который запомнился мне своим отчаянным лексиконом!  Нет, Буренков и Кузьмин принадлежали к разным поколениям.  Буренков дал мне понять,  что он,  лично,  далек от попыток напечатать мой роман где-нибудь  и тем более далек от мысли думать, где именно.  Жена его обаятельно улыбалась и  озиралась по сторонам,  показывая мне глазами на их импортную мебель, покачиваясь в такт музыке, звала танцевать, налила мне ещё вина. Я  поняла их – они выясняли у меня, насколько полезной могу им быть я после моего знакомства с Лакшиным, критиком из легендарного журнала «Новый мир».  В конце концов я была отпущена с миром с этой проникновенной тайной вечери. Больше я никогда не встречалась с Валерием Буренковым и его женой. Я уехала навсегда из Алма-Аты в сентябре 1974 года и вышла замуж в Ленинграде к новому 1975 году.
 

Комментарии (0)

    Вы должны авторизоваться, чтобы оставлять комментарии.