Выпуск № 1 - выходит с апреля 2016 г.
Рукописи присылать по адресу:
jana.zhemoitelite@gmail.com
Авторизация
/
Регистрация
Литературно-художественный журнал Союза молодых писателей «Северное сияние». Главный редактор: Яна Жемойтелите (при участии Сергея Пупышева)
И мои сто лет
И мои сто лет
 
08.01.2017
 
Ну, не сто, конечно, а всего лишь пятьдесят с хвостиком. Но помню гораздо больше. Так уж получилось. 
Со вчерашнего вечера в голове крутится песенка, однажды слышанная в детстве. Речь в ней о том, как мама зарезала родную дочку ради мужчины, который не желал воспитывать чужого ребенка. Помню из этой песни такие строчки: «Ах, мама, ты милая мама, ты, наверно, не любишь меня», «Что за дяденька в кресле сидит?» и «Вся подушка залилася кровьёю», именно так – кровьёю.
Наверняка песня родилась сразу после войны, потому что мужчина значил для этой мамочки ой как много, мужчина был далеко не в каждом доме, вот и вел себя как ирод, шантажируя бедную женщину возможностью регулярного секса, в результате которого должны были случиться новые дети… Но я все думаю, чем же плох ребенок от предыдущего брака и почему же «дяденька» требует от женщины такой страшной жертвы? Можно ведь было ребенка в конце концов к бабушке отправить в деревню или отдать в интернат. Но что если девочка родилась в оккупации и мужчина подозревает, что она от немца? Да, именно, я, мол, на фронте кровь проливал, а ты, бля, немецкий шоколад жрала… И мы пели об этом еще в середине семидесятых, когда не только социализм, но и дети, рожденные от немцев, были в расцвете сил, если, конечно, выжили. И со словами этой песни в нас укоренялось глобальное чувство вины за одно то, что мы появились на свет, пусть даже не от немцев, а от вполне советских, благонадежных родителей. Но все равно мы были в чем-то изначально виноваты. Мне по крайней мере так казалось все детство.  
Детство вообще особо страшное время. Ты маленький, жалкий, твое мнение ничего не стоит, и ты вынужден существовать в мире, который целиком принадлежит взрослым. И они еще смеются над тобой, всячески подчеркивая твою глупость: ты этого еще не понимаешь, тебе это еще рано… При  этом взрослые всегда правы, потому что они взрослые.
 
09.01.2017. 
Все еще холодно, январский мороз только чуть отпустил, и я сижу, накинув на плечи старинную поморскую шаль. В ней уютно, как будто меня обнимает баба Настя – это ее шаль. При жизни мы мало общались. Бабушку привезли в город со станции Кочкома, когда ей было далеко за восемьдесят. Она говорила мало, только смотрела телевизор и комментировала: «Жисть-то теперь золота, золота-а…», хотя она мало что понимала в этой нашей городской жизни, выдернутая из деревни с корнем, как репа из почвы. В деревне-то она считалась колдуньей, правда, гадала по мелочи: по снам или на чайной гуще, ну, еще родимчик у детей лечила. Но теперь мне очень легко установить с ней связь, стоит только накинуть на плечи ее шерстяную шаль с кистями. Если еще немного посидеть в этой шали, позволив мыслям свободно течь и не пытаясь ухватить их за ускользающий хвост, можно много чего «вспомнить» из давно отшумевшей жизни.
1917 год баба Настя встретила в деревне Койкинцы. Сейчас этой деревни не существует, она ушла под воду Беломорканала, но пока деревня незыблема, и даже Первая мировая не может поколебать векового уклада простой крестьянской жизни, которая подчиняется солнцу, воде и ветру. Деревня относительно богатая. Женщины ее носят шерстяные платья, шитые ленточками и бисером, и высокие ботинки. Не каждый день, естественно, только по праздникам. В 1917-м бабе Насте было всего 24 года, но она уже была вдовой – муж ее отправился исполнять свой долг перед царем и отчизной,  когда именно погиб и как его вообще звали, теперь не скажет никто. Рабочей силы по причине всеобщей мобилизации недоставало, женщины работали вместо мужчин и даже вкупались в рыбацкие артели, что прежде было строжайше запрещено, они пугали «хозяина», то есть водяного. Еще калегу ставили на мелких местах – такую вертикальную сеть из льняной нити, в которую попадались плотицы и окуни. Сеть стоила два рубля. А из развлечений в Койкинцах была игра под названием Крутой город, в которую играли и дети, и взрослые, в том числе замужние женщины. Половина игроков отправлялась прятать мяч, потом они возвращались и ходили по кругу. И надо было подманить к себе участника противной партии и ударить его мячом, то есть «упечь». Упеченный может выручить себя, если быстро выхватит мяч и ударит им кого-нибудь из противной партии. Было ли это весело? Другого веселья, наверно, и не существовало, да и это случалось только летом, когда вечерами светло. Электричества, естественно, не было, и как только ночь простирала над миром свои огромные крылья, в домах зажигали керосинки, и воцарялась привычная глазу полумгла. Тогда чинили рыболовные снасти…
И все эти сведения можно найти в этнографических справочниках, но уже никто не расскажет, а что же при этом думали обычные люди о войне, о революции, которая случилась, в общем-то недалеко, в Петрограде. И уже никогда мы этого не узнаем, потому что они привыкли молчать. А к письменной речи прибегали только в исключительных случаях, и то с посторонней помощью, поскольку были неграмотными. 
Вот крестьянская девица А.А.Попова петрозаводскому уездному воинскому начальнику о направлении в действующую армию сиделкой:
24 июля 1914 г.
Ваше Высокородие!
Так как я желаю и имею пристрастия ухаживать за больными, то поэтому прошу Вас: будьте настолько добры, не откажите моей просьбе. Ваше высокородие, примите меня на военное действие, хотя сиделкой около раненых ухаживать, если кого Господь помилует, только дай Бог, чтобы таковых менее как можно. Я просилась сестрой милосердия, но как неученая, то есть не знаю грамоты, поэтому не приняли, а в нянях думаю можно и неграмотной. Ваше высокородие, примите очень даже желательно.
Подательница сего письма девица Анна Александровна Попова Петрозаводского уезда Сямозерской волости с.Вешкелицы крестьянка.
Нельзя ли дать ответ сразу, возможно или нет. 
Это письмо я нашла в сборнике документов «Карелия в годы Первой мировой войны», который хранится в нашем отделе краеведения. Вешкелицы все-таки не так и далеко от уездного центра, а вот деревня Койкинцы – такая глушь, что вряд ли жители ее знали точно, где находится эта Германия, объявившая нам войну. Баба Настя точно не знала. И вообще она  молчала до конца дней о своей жизни. Не потому что не хотела рассказывать, а потому что ну дак а цего рассказывать?
Другая бабушка, баба Стефа, напротив, говорила. Потому что была дамой образованной и сказок рассказывать не умела, зато каждый вечер на сон грядущий рассказывала мне истории из давно отшумевшей жизни. Я не пыталась запомнить, потому что еще слишком маленькая была. Когда баба Стефа умерла, мне было всего-то десять лет. Однако кое-что в бессознательном утонуло и вот теперь всплывает. 
От бабы Стефы я и узнала выражение «сестра милосердия». В Первую мировую бабушка была именно сестрой милосердия. До нас вообще дошло очень мало сведений о сестрах милосердия из-за начавшейся революции. Не до отчетов было. Известно, что в 1915 году в России существовало 115 общин в ведении Красного Креста. Сестры также состояли при Евангелическом госпитале и четырех иностранных больницах Петрограда. Собственно, общины создавались еще в XIX веке как полурелигиозные организации, в которых трудились именно сестры во Христе. С началом войны религиозные мотивы служения практически сошли на нет – девушки из интеллигентных семей отправлялись служить из чистого патриотизма. Возможно, бабушке, как и многим женщинам, после гибели жениха на фронте (он погиб в первом же бою) хотелось забыться, хотелось подвигов, отмщения… В 1916 году по официальным спискам на фронт было отправлено 17436 сестер, которые обслуживали более двух тысяч полевых и тыловых учреждений Красного Креста. 
Бабушкина война началась в тыловом Кронштадтском госпитале. Возможно, на курсы по подготовке сестер она поступила еще до войны, для женщин это была еще и просто возможность учиться. На курсах в Кронштадтском госпитале изучали следующие предметы: анатомию, физиологию; малую хирургию; десмургию; краткую гигиену; уход за больными; первую помощь раненым и уход, а также фармакопею. В 1916 году, когда русские войска остановили в австро-германские войска на реке Сирет, был создан Румынский фронт, в который вошла в частности 6-я армия из Петрограда. Бабушка говорила именно про Румынский фронт, на котором, как и по всем фронтам России, помимо противника, свирепствовали еще и инфекционные заболевания.  Сестер милосердия Кронштадтского морского госпиталя вообще нередко посылали в составе специальных отрядов на борьбу с эпидемиями.
 
Бабушка недолго была на фронте: сама заразилась тифом. Случилось это уже в Астрахани, куда, вероятно, больных доставил с фронта санитарный поезд. На фотографии в августе 1917 года бабушка именно после тифа, с едва отросшим ежиком волос. Сыпнотифозные бредили и все кричали: «Снимите, снимите с головы!» – их донимали вши, которых и снимали с головы вместе с волосами. Бабушку тоже обрили наголо, а ее чудесные косы сожгли. 
От тифа в Первую мировую погибло около трех миллионов человек. А чем лечили тиф до появления антибиотиков, не скажу, просто не знаю. Скорее всего подручными средствами, а то и просто выхаживали больных, и именно стараниями сестер милосердия. В Астрахани бабушка неминуемо бы умерла, как и множество рядовых сестер, если бы не молодой врач, еще не привыкший к смерти, который просидел возле нее всю ночь. Она рассказывала так, что вот явился ей в бреду поп, взял ее за руку и долго вел по темного коридору. А она шла за ним и думала: «За что же мне такая темнота? Я ведь ничего плохого не делала…» И вот наконец впереди мелькнул свет, поп вывел ее на поляну, освещенную солнцем, и подтолкнул: «Иди!» В этот момент она очнулась и открыла глаза… Потом бабушка спрашивала про этого врача, ей сказали, что он сам заразился тифом и через два дня умер. Возможно, это предписано заранее – кому жить, а кому умереть в эпоху больших потрясений. Иной сам лезет под пули, а ему ни царапины, будто заговоренный. А другого убьют в первом же бою. Но сколько же умерло незаметных, неизвестных героев в медицинских халатах, которые наверняка шли на фронт только лишь потому, что так велел долг. И война наверняка виделась им не патетическим действом, а целенаправленным, варварским истреблением молодых жизнеспособных людей, причем не повинных ни в чем, кроме разве что патриотического психоза. 
Знаменательно, что среди медицинских сестер Первой мировой наблюдались случаи самоубийства. Для людей искренне верующих это означает именно абсолютное разочарование в вере и в собственной миссии милосердия. Воистину бессилен человек помочь, если Бог допускает такое! Для многих тысяч людей Бог действительно умер уже не в гипотетическом, ницшеанском, смысле, а в самом прямом, и смерть оказалась не легким путешествием в лучший мир, а грязным, страшным и бессмысленным действом, по ту сторону которого разверзался черный квадрат небытия. (Была ведь еще и пандемия испанки в 1918-19 гг., которая за 18 месяцев убила 50 миллионов человек, превысив боевые потеря на всех фронтах Первой мировой). Вместе с разочарованием в религиозных ценностях поблекли такие понятия как «честь», «благородство», «долг» и т.п. Обвинять революцию и советскую власть в ожесточении сердце и нравов в данном случае не стоит, т.к. это случилось не в отдельно взятой стране, а в мире вообще. Предупреждающий возглас Достоевского «Если Бога нет, то все можно?» вывернулся утверждением: «Если все можно, значит, Бога нет». 
Бабушка не была сильно набожным человеком. По крайней мере я никогда не замечала за ней, чтобы она молилась или отмечала церковные праздники, хотя папу моего крестила при рождении в 1929 году. Что интересно, в конце 70-х прошлого века, когда она рассказывала мне про темный коридор и просвет, мелькнувший в конце, не писали еще в газетах про путешествие по туннелю и по телевизору не рассказывали про этот туннель в передаче «Очевидное-невероятное». Не было тогда загробной жизни, человек умирал – и все. Откуда же бабушка могла  знать про туннель?.. 
После тифа ее, вероятно, отправили назад, в Кронштадтский госпиталь. 
В Первую мировую, несмотря на жестокость газовых атак, а также военных аэропланов, наводящих ужас на мирных жителей, агрессор все-таки придерживался некоторых правил военной этики, если таковая имеется, то есть воевал «честно». Однажды немецкий крейсер прорвал оборону и вплотную подошел к Кронштадту. Дал залп по городу – снаряд попал на территорию госпиталя, в щепки разнес сарай, повредил какие-то еще хозяйственные постройки – госпиталь тут же выбросил медицинский флаг с красным крестом, и крейсер вынужден был убраться. Немцы полагали недостойным стрелять по раненым. Зато спустя каких-то двадцать лет допустимым стало то, что еще недавно считалось невозможным. Так, в самом начале Великой Отечественной войны в Ленинграде на трамваях, перевозящих раненых, рисовали те же красные кресты, очевидно, памятуя, что немцы в раненых не стреляют. Вскоре, однако, кресты пришлось замазывать: немцы стреляли по ним как по мишеням.
Еще интересно, что в Первую мировую разрешалось отправлять посылки и деньги военнопленным, и немцы честно передавали им адресатам.
На фотография 1917 года, той самой, на котором бабушка с чуть отросшим «ежиком» – как-то не чувствуется дыхание войны. Вот сидит интеллигентный отец семейства, нестарый еще человек с пышными усами. Это мой прадед Филипп Никитин, рядом моя прабабушка. Как ее звали, теперь никто не скажет. А вокруг дети – моя бабушка Стефа с младшей сестрой (бабой Надей) и младшим братом гимназистом Федором. На фото нет еще бабы Муси – по неизвестной причине. Вот так позирует себе моя баба Стефа, кисейная барышня в августе семнадцатого, улыбается, и кто бы подумал, что она успела побывать на фронте, помотаться по госпиталям, навидаться такого, чего иному человеку и за полвека не увидеть… Может быть, она полагает, что все самое страшное уже прошло, в полном неведении, что случится через каких-то два месяца…
А между тем летом 1917 в Кронштадте было далеко не спокойно. Руководство Кронштадтским Советом рабочих и солдатских депутатов в дни Корниловского мятежа находилось в руках большевиков, в госпитале даже сформировали медицинский отряд, который на баржах отправился в Петроград для участия в подавлении корниловцев. А за несколько дней до начала Октябрьского вооруженного восстания в Кронштадтском госпитале развернули дополнительные койки, чтобы подготовиться к массовому приему раненых. В госпитале усилили дежурную службу, запретили отпуска сотрудников, а также заказали дополнительные медикаменты и перевязочный материал. 
Революцию бабушка встретила на дежурстве. Утром 26 октября в госпиталь ворвались вооруженные матросы, попутно расколотив пару шкафов с медикаментами, здоровенный детина прижал прикладом бабушку к стенке, прохрипев: «За нас или за буржуев?». Бабушка растерялась, но какой-то молодой матросик, возможно, настроенный не столь агрессивно, почему-то сказал детине: «Оставь, она своя», может быть, пожалел молоденькую медичку. Честно говоря, я не знаю политических предпочтений бабушки в октябре 1917-го. Скорее всего она просто выхаживала раненых, независимо от их социального статуса, как медику и подобает. Революционные дни были для нее просто сложной работой. Раненых несли и несли. Причем матросы беспардонно вторгались в операционную в бушлатах с винтовками за плечами, а персонал госпиталя несколько суток подряд держал руки на весу, дабы соблюдать гигиену. 
Потом матросы принялись методично уничтожать офицеров. Больные в госпитале лишены знаков отличия – все они одинаково в нижнем белье, распознать в раненом человека благородного сословия не так-то просто. Однако додумались. Революционный отряд врывался в палату и командовал: «Руки на одеяло!» Руки у офицеров были белые, холеные, ногти розовые… Тогда из экономии патронов матросы били офицеров прикладами по голове, разбрызгивая мозг из расколотых черепов. А тела скидывали из окошка прямо в залив – госпиталь находился на территории порта. Теперь, когда мне попадаются на глаза строчки из «Оды революции» Маяковского: «Прикладами гонишь седых адмиралов вниз головой с моста в Гельсингфорсе», я вспоминаю разбрызганные офицерские мозги, которые бабушка отмывала с госпитальных стен и кафельных печей в первый день новой власти. Несмотря на общий революционный настрой, избиение беззащитных раненых, очевидно, было все-таки чересчур. В уничтожении классового врага большевики превзошли даже тогдашних немцев, которые раненых не трогали. Спохватившись, кронштадтские медики все-таки нашлись: они перебинтовали руки раненым офицерам и тем самым спасли несколько душ. 
В историческом очерке о Кронштадтском госпитале революция описана так: «В эти полные исторических событий грозные дни больные и медицинский персонал госпиталя с большой тревогой и надеждой ждали вестей из революционной столицы. Штурм и захват Зимнего дворца, арест Временного правительства, разгром революционными войсками мятежей юнкеров и Керенского — Краснова, открытие II-го Всероссийского съезда Советов, выступление вождя революции В. И. Ленина, декреты о земле и мире и создании нового правительства — Совета Народных Комиссаров — все эти известия немедленно доводились до больных и вызывали бурный восторг. Настроение у всех было праздничное, повсюду царил большой трудовой и революционный подъем». 
И очень странно, что теперь, пожалуй, только я и помню, как оно было на самом деле. 
Кстати, бабушка отнюдь не считала себя героическим человеком. И в память о ней ничего не осталось, кроме того, что осело на донышке моей памяти. А ее очки, тросточка и искусственная челюсть давно упокоились на помойке.
От бабы Насти осталось поболе – дерматиновый саквояж начала 20 века, хлопчатобумажное одеяло с лагерным штампом ББК, поморская шаль и обручальное кольцо, которое иному мужчине велико будет.
Мама оставила мне бриллианты и шубы, но из всего наследства я ношу только бабушкину поморскую шаль. 
 
10.01.2017
Уже который день сижу и думаю, что происходит с прошедшим временем. Оно перегорает дотла или все-таки каким-то образом архивируется? Где и как? Или продолжает себе существовать параллельно бороздке нашего времени? В последнем случае внутри пространственно-временного континуума очень легко перемещаться, если только найти верный способ перемещения. Воспоминания – это понятно. Это очень простая реконструкция прошлого на тонком плане, можно даже с мертвыми о многом поговорить, чем, собственно, я сейчас и занимаюсь. Другое дело – текст. Известно, что природа стремится к хаосу, ну там, следуя второму закону термодинамики, хотя я почти ничего и не понимаю в физике, однако добавлю, что в начале прошлого века все как раз боялись тепловой смерти, что звезды погаснут, потому что им не хватит внутренней энергии для горения, и Вселенная остынет. И это вам покруче Первой мировой, потому что с законами природы в принципе договориться нельзя. Однако звезды до сих пор не погасли вопреки этому самому второму закону, а это значит, что их горение подпитывает какой-то неизвестный источник. Академик Козырев предположил, что это само время. То есть оно не просто уходит в никуда, а, перегорая, высвобождает огромную энергию… Так вот, я, собственно, о тексте. Всякий текст упорядочивает хаотичный поток бытия, а это значит, что он движется во времени в обратном направлении. Вот оно что! Это значит, что я сейчас реально двигаюсь навстречу 1917-му. И если всерьез проникнуться этой мыслью, то дух захватывает.
Еще о тексте. Для нас, простых трудящихся, прошедшее время и есть текст, который мы постигали, начиная с начальной школы, и который кто-то целенаправленно сочинил. А теперь вот мы дописываем этот текст, то есть само прошлое. Если это так, то существует несколько вариантов прошлого, потому что каждый писака не может не присочинить чего-нибудь от себя для красного словца или в угоду заказчику. Следовательно, существует и несколько вариантов настоящего… Нет, я серьезно в 2014 году подумывала о том, а не воскресить ли  того самого жениха бабы Стефы, которого убили в первом же бою? У них все было очень серьезно, потому что надпись на обороте фотографии этого бравого офицера размыта. Дорогой Стефе от… а дальше синие разводы от слез, пролитых над этой карточкой.  Как воскресить? Да очень просто. Написать рассказ, что он не погиб, а прошел всю войну и в 1918-м благополучно вернулся с фронта, покалеченный, но живой. Но тогда возникает такая коллизия, что бабушка выйдет за него замуж, и вместо моего папы родится кто-то другой. И я тоже не смогу появиться на свет. Кстати, я не исключаю вероятности, что в одном из вариантов настоящего меня не существует. По крайней мере некоторым культурным деятелям нашей эпохи очень хочется, чтобы это было именно так, потому что я сильно мешаю им делать эту самую культуру… В общем, я тогда решила не писать этот рассказ и появиться на свет. А бабушкин жених пусть спокойно лежит себе под небом Аустерлица. Жаль, я не знаю, как его звали. Можно было бы пообщаться спиритически.
В Петрограде многие увлекались спиритизмом, особенно образованные девушки, еще до Первой мировой. Потому что ей предшествовала русско-японская, на которой также погибли некоторые родственники и знакомые. Однажды гадали на блюдечке в госпитале во время ночного дежурства, и одна из сестер вызвала дух своего племянника, который погиб на русско-японской войне и неизвестно где похоронен. Ее именно это интересовало, где он покоится, а блюдечко вдруг ответило: «Тетя, не тревожьте мои кости». А в другой раз, когда гадали дома и блюдечко двигалось по инкрустированному столику, в некоторый момент бабушкины пальцы к этому блюдечку приклеились столик сорвался с места и поскакал по комнате, а она за ним… Ну, я за что купила, за то и продаю. Вот сейчас очень отчетливо слышу, как бабушка говорит: «С ножки на ножку, с ножки на ножку» – это столик так прыгал.
Она ходила теми же улицами, что Блок и Гиппиус, Бальмонт и Брюсов.  Когда я читаю «Фиолетовые руки /На эмалевой стене /Полусонно чертят звуки / В звонко-звучной тишине», сразу перед глазами встает комната в коммуналке на канале Грибоедова, в которой доживали свой век бабушкины сестры баба Муся и баба Надя, фикус на окне, который отбрасывал фиолетовые продолговатые тени на эмалевую печь с изразцами… Квартира прежде целиком принадлежала бабушкам, они жили в ней вместе со своими мужьями в невозможности оторваться друг от друга. Потом мужей арестовали, а квартиру уплотнили пролетарским элементом, и баба Надя презирала этот самый элемент до такой степени, что не пользовалась общим туалетом, а ходила на горшок (аристократка) и содержимое выливала из окна на улицу…
Сегодня вечером я наконец начала шить лоскутное одеяло. Даже не одеяло, а полотно собственной жизни. Мне так кажется, что одеяло и эти записки – почти одно и то же, только исполненное в разных жанрах. 
 
11.01. 2017
Иногда приходят подарки с того света. Стоит зациклиться на чем-то – и вот вам пожалуйста, получите посылочку. Так было пару лет назад под Новый год, когда я разрабатывала литературную экскурсию по минизоопарку нашего экоцентра. Так вот, в экоцентре в клетках в обилии представлены лабораторные крысы – шерстистые и лысые, которых человек зачем-то вывел по дурости. Натуральных серых пасюков там, естественно, нет, но они прекрасно разводятся сами в естественной среде. Я искала рассказы о крысах в литературе и набрела на «Крысолова» Александра Грина, в котором лирический герой борется с высокоинтеллектуальной породой крысой, заполонившей Петроград на фоне голода и разрухи. А Грин в свою очередь ссылается на «Кладовую крысиного короля» Эрта Эртруса, в которой подробно описаны социальная иерархия и способности крыс, вплоть до умения перевоплощаться в людей. Я пересмотрела электронные каталоги всех библиотек, какие только возможно, но этого произведения так и не нашла. На русском языке, по крайней мере. Но ссылка на Эрта Эртруса в Википедии есть, это известный средневековый крысолов, который свой предмет охоты знал досконально. Так вот, в 1919-м, заболев на фронте сыпным тифом, Грин вернулся в Петроград и наконец получил академический паёк и комнату в «Доме искусств» на Невском-15, там жили также Гумилёв, Мандельштам и Каверин. Невский-15 и вовсе недалеко от дома на канале Грибоедова, в котором в самом начале 20-х жили мои бабушки-аристократки. Может быть, деятели Серебряного века даже обращали на них внимание, прогуливаясь по Невскому: бабушки были женщины видные, у мужчин пользовались успехом, к тому же одевались весьма прилично даже в оккупированном крысами Петрограде – я по фотографии сужу, на обороте которой что-то такое написано о бутылке спирта на медицинские нужды. Опасная, кстати, затея – сухой закон еще не отменили, и за пол-литра можно было загреметь на пять лет. Гумилев, кстати, к крысам относился индифферентно. Их у него в комнате было в избытке, но он говорил, что его домашние, знакомые крысы. 
Так вот, стоило мне погрузиться в голодный Петроград Александра Грина, в котором крысы научились выдавать себя за людей, как моя мама, будучи уже слегка не в себе по причине глубокой старости, подарила мне на Новый год красную дерматиновую папку формата где-то А-3, а то и больше. Папку она обнаружила где-то на антресолях и торжественно мне вручила, чтобы я могла носить в ней рукописи (интересно, куда?). А на этой папке, которая выглядела совершенно как новенькая, красовалась надпись золотыми буквами: «2 конгресс Коминтерна. Петроград. 1920». Немая сцена. Занавес.
Я так подозреваю, что антресоли в маминой квартире на Куйбышева-16 – это портал, который открывается, если попытаться прорваться в прошлое сперва на ментальном уровне. Ответ обязательно приходит. Я проверяла не раз, но получалось всегда спонтанно. То есть я хочу сказать, что нельзя просто подойти к этим антресолям и попросить: «Эй, вы там, пришлите мне какую-нибудь штуку из голодного Петрограда», ничего не получится. Надо заручиться согласием отправителя.
Грин об этом не пишет, но в Петрограде двадцатых людей пускали на колбасу. Об этом рассказала мне баба Стефа однажды на сон грядущий. Граждане, у которых случались кое-какие деньги, отоваривались на рынке, а продукты на рынке делались из чего угодно – торговцев же никто не контролировал. И случилась тайные исчезновения людей, в основном молодых, и так рассказывали, что их резали на колбасу. У бабушек была дача в Мартышкино, естественно, с времен досюльних. И вот однажды их вызвался проводить с дачи некий студент. Проводил, а сам домой уже не вернулся, только вещи его какие-то нашли на обочине. И так почему-то решили, что его зарезали именно на колбасу, потому что больше взять со студента было нечего. До жути странный вообще ход мыслей. Что стало с человеком? Зарезали на колбасу. Сейчас бы решили, что его забрали в рабство или что похитили инопланетяне…
И вот на этом фоне большевики собрали Второй конгресс Коминтерна. Нашли чем заняться. И кому же из них пришла идея отправить привет в 21 век? Протоколы Коминтерна об этом умалчивают, но я так думаю, что бабушкина самая младшая сестра баба Надя к тому времени повторно вышла замуж за какого-нибудь ответственного работника с хорошим пайком, и этот самый товарищ был делегирован на Второй конгресс. Другого объяснения я не нахожу. Баба Надя вообще выходила замуж четыре раза и четыре раза оставалась вдовой по причине войн и репрессий. Но дамой была действительно интересной до самой старости. Пятый раз замуж решила не выходить – бесполезно. Светлая ей память!
Где-то в промежутке между семнадцатым и двадцатым замуж вышла моя бабушка Стефа. В начале семнадцатого года в Петроград прибыл из Вильно мой дед Витольд Жемойтель. С дедушкой бабушка познакомилась, естественно, в госпитале. Он был квалифицированный фармацевт. На фото они одеты очень даже хорошо для революционного времени, можно даже сказать, по-буржуйски. Скорее всего это их свадебная фотография, потому что вряд ли бы они стали фотографироваться без особого повода, не до этого было. Бабушка рассказывала, что за ней параллельно ухаживал какой-то хирург, но все не решался сделать предложение. А когда наконец решился, бабушка уже ответила согласием Витольду. Хотя Витольд тоже был человек строгих нравов и наверняка долго присматривался к невесте. Может быть, даже и не ухаживал, а просто с утра надел сюртук, посетил парикмахера – и решительно, дабы не передумать, направился к бабушке, у нее как раз ночная смена закончилась. «Дорогая Стефания Филипповна, я имею смелость предложить вам стать моей женой. Может, вам во мне что-то не нравится, например, мои манеры за столом, но я постараюсь соответствовать… » и руку ей поцеловал. А она: «Ах, Витольд Антонович, мне, конечно, ваше предложение лестно, но я не могу сразу же на него ответить, мне нужно подумать…» Конечно, тогда замуж выходили однажды и на всю жизнь. И все-таки бабушка согласилась. Хотя, судя по фото, Витольд был далеко не мачо. Однако человек безусловно положительный и надежный. 
Почему на свадебном фото на бабушке нет украшений? Даже простого кулончика-сердечка? Может быть, украшения конфисковали в пользу оборона Петрограда? Или же сестры милосердия привыкли обходиться без украшений, потому что, как монашки, тоже служили Господу?..
Потом их выселят из Петрограда как недобитую сволочь, и они обоснуются на Волге, в Татарии, в маленьком городке Затон. Витольд Жемойтель станет заведовать аптекой и даже окончит курсы повышения квалификации в Казанском университете, однако возврата в большую жизнь уже не случится, потому что во всех документах в графе «социальное происхождение» будет значиться «сын дворянина». А братья его Сигизмунд и Вацлав окажутся в Белой гвардии, а после Гражданской войны – в ссылке. Сигизмунд осядет в Омске и женится на даме по фамилии Пепеляева. Подозрительная тоже фамилия. Пепеляев – известный белогвардеец, отличился взятием Перми и походом на Якутск.
Ну и финальный аккорд о крысах. В европейском фольклоре крыс нет, потому что их и не было в Европе вплоть до Крестовых походов. Крысы приплыли к нам на кораблях крестоносцев с Ближнего Востока. Но это были черные крысы. Они очень быстро размножились в грязных средневековых городах, а вместе с ними появилась новая профессия крысолова. Считалось, что истинный крысолов, посвященный в тайны ремесла, способен заставить крыс уйти из города. В литературе  осталась легенда о крысолове из города Гамельна – обладателе волшебной дудочки. Ее звуки, как известно, воздействовали не только на грызунов, но и на детей. Так что с крысоловами шутить не рекомендуется.
Крыс облюбовали блохи, которые и стали разносчиками чумы. По сути чума и существование внутри нее оказываются квинтэссенцией любой человеческой жизни, в течение которой один за другим уходят близкие, и рано или поздно каждый человек осознает это и остается «в глубокой задумчивости», как пушкинский Председатель. Вследствие нескольких пандемий Черной смерти (заметим, что у Пушкина не обозначено время и место действия) население Европы пережило настоящую гуманитарную катастрофу, опустело множество деревень и сельскохозяйственных угодий, на освобожденных от человека территориях расплодились волки, которые в иные зимы забредали даже в пригороды Парижа. Особенно сильно потрепала Европу пандемия 1346–1353 гг., когда по самым грубым подсчетам Старый свет потерял до 60 миллионов человек. Изменился даже генетический состав населения: выжили люди преимущественно второй группы крови – самой распространенной в Европе наше время, очевидно, имеющие естественный иммунитет против чумы. Заметим, что на тот же период приходится раннее Возрождение, которое традиционно рассматривается как осень культуры Средневековья и переход к молодой энергичной культуре, укрепившейся уже в следующем столетии. 
Чума уравнивала в правах гражданское населения. Ведь перед чумой все действительно оказались равны: многие древние аристократические роды были буквально изведены под корень, оказалось, что голубая кровь столь же подвержены заразе, как и грубая, красная. Восславим царствие чумы! Европа пережила после чумы действительное возрождение, претерпев гигантские метаморфозы. Увы, наши выводы действительно кощунственны, но – когда священник справедливо упрекает Председателя в неуместном ликовании, Вальсингам не удаляется тихо скорбеть по покойным матери и жене, а остается за столом, «погруженный в глубокую задумчивость».
Чуму одолели другие крысы – серые пасюки. Родина серых крыс – Китай. В двадцатые годы XVIII столетия в Китае произошло страшное землетрясение, и полчища крыс, спасаясь от стихийного бедствия, побежали прочь куда глаза глядят. Они переплыли Волгу, бесстрашно бросаясь в воду. Они тонули тысячами. Однако те, что сумели добраться до берега, двинулись на завоевание Европы. Поэтому «крысиные» сюжеты – просто кладезь для создания эсхатологических произведений. И Александр Грин здесь не исключение. 
 
12.01.2017
В фольклоре зато обильно гнездятся мыши. Мышка – вполне безобидное существо, даже добрая помощница, которая помогает, например, вытянуть репку. Репу в Беломорской Карелии любили и культивировали, а вот на мышей охотились, и это было понятно в голодные годы, учитывая то, что самообеспеченность зерном ― рожью и овсом ― в северной Карелии и в лучшие, мирные времена равнялась 3-4 месяцам в году. Приходилось докупать хлеб, в т.ч. в Финляндии, причем существовала сложная схема доставки зерна. Однако мыши выстояли, пережили революцию, интервенцию и гражданскую войну, потому что сильно не заморачивались политическими идеями. А ведь периодически случались неурожаи и как следствие – голод равно в Карелии и в Финляндии. 
Баба Настя помнила голод конца 19 века, когда она была еще совсем маленькой девочкой, и родители посылали их с сестрой-близняшкой побираться по богатым домам, кто чего подаст, тем и выжили. Однажды они постучались в огромный дом с высоким крыльцом и резными наличниками. Дверь открыла очень красивая хозяйка с добрым лицом: «Цего вам, девоцьки?», хотя можно было и не спрашивать, понятно, что девоцьки просили хлеба или хоть горстку крупы. Хозяйка проводила их в горницу и, пока собирала кулечек гостинцев, баба Настя разглядывала большую куклу, которая сидела на комоде. У куклы было все, как у настоящей девочки – длинные светлые волосы и голубые глаза с пушистыми ресницами. Баба Настя смотрела на нее как завороженная, не в силах оторваться. Хозяйка догадалась: «Тебе так понравилась кукла?» Тогда наконец баба Настя решилась: «А можно… подержать?» – «Ну возьми, подержи». И вот баба Настя с трепетом, затаив дыхание, взяла в руки фантастическую куклу. И в этот момент даже забыла, что они с сестрой ничего не ели с самого утра. 
Кукла осталась самым ярким воспоминанием очень долгой бабы Настиной жизни. Потом случилось много чего страшного, хорошего – гораздо меньше. Но куклу она так и не смогла забыть. И если прошлое все-таки как-то архивируется, то голодная девочка в ситцевом платьишке до сих пор так и стоит, прижимая к себе нарядную куклу, и думает: вот оно, счастье. Знать бы еще, как отправить посылку назад, в это самое прошлое, я бы обязательно отправила туда самую красивую куклу. 
Еще: если бы только дети знали, что ждет их там, впереди, во взрослой жизни, куда все они так стремятся, наверное, они бы не захотели взрослеть или бы даже отказались жить дальше, однако они пока странствуют вперед и вперед в счастливом неведении…
Итак, голод был населению почти привычен. И все-таки советские власти Олонецкой губернии, местных волостей и властей Карельской Трудовой Коммуны проводили политику военного коммунизма методами совершенно безумными, отнимая у людей последнее. Приходили вооруженные отряды продразверстки, ссыпали все, что имелось в амбарах, погребах, и увозили. Поэтому так наз. Беломорское восстание началось изнутри, с выступлений против отрядов продразверстки. Местные начали зверски убивать комиссаров, вспарывали им животы, засовывали в них зерно и топили в болотах. Власти озлобились, и в этот момент силы, которые готовились вторгнуться в Карелию с финской территории, перешли границу. А по Тартускому говору в Карелии запрещено было держать вооруженные силы, поэтому с восставшими нос к носу столкнулось весьма небольшое количество большевиков. Отряды восставших уже успели дойти до железной дороги на Мурманск и перерезать ее. Лев Троцкий как раз бредил началом полномасштабной войны в конце весны 1922 года. Войну вообще ждали каждую весну, как половодье, поэтому и Беломорское восстание руководство РСФСР расценило как прелюдию. Вдобавок с Севера перли «аглицки войска», поэтому в Москве порядком струхнули, и после блокирования железной дороги на Мурманск против воюющих здесь 3000 человек бросили группировку общей численностью в 30000 солдат. Такое преимущество в военной истории надо еще поискать. Руководил операцией лично Лев Троцкий.
Войска доставлялись железной дорогой Петроград ― Мурманск. Впервые в Карелии применили боевую авиацию, которая бомбила населенные пункты для устрашения. А жителям их достаточно было только увидеть железные птицы, которые при этом стреляли – они тут же и кеньки кверху. В общем, к весне 1922 года восставших оттеснили к финской границе. Боевые потери частей Красной Армии были невелики — 152 убитых, 512 раненых, 257 обмороженных, 200 пропавших без вести, 273 эвакуированных (больных), всего 1394 человека. Не считая потерь среди мирного населения, которые вряд ли кто-либо принимал в расчет. 
В 1919 году в Койкинцах стояли англичане. Чего они там делали – вряд ли и сами понимали. Наверняка пьянствовали и приударяли за девками. На фоне худосочных английских красоток наши поморские девицы были что клюква в сахаре – редкое лакомство по тем временам. В бабу Настю всерьез влюбился англичанин, естественно, безответно, потому что в ее глазах он был просто змей аглицкий, который поджидал ее у колодца. (Вот, говорят, что англосаксы – рептилоиды. В Койкинцах откуда-то это знали). Однако попытки ухаживания случались, иначе откуда бы в «домашней коллекции» бабы Насти появились открытки из Англии, причем не одна, а целых четыре. Ну а что еще такого особенного мог подарить англичанин койкинской девице, кроме почтовой карточки с изображением чужеземных видов? Как они там между собой объяснялись, через какого переводчика, этого мы уже не узнаем, однако открытки бабушка сохранила. Да и разве можно такую красоту выкинуть?..
Дело усугублялось тем, что родной брат ее Фаддей Никитич Осипов воевал на стороне красных в отряде Василия Солунина – это известный герой Гражданской войны, в Сегеже даже улица есть его имени. Революционная деятельность Фаддея Осипова началась, собственно, еще до революции, когда он по пьянке подрался с урядником, за что и был выслан на поселение в Архангельск. Как-то странно сработала российская бюрократия – простого деревенского парня отправили в наказание в большой город, там он сошелся со ссыльными и читать выучился по революционным книжкам и соответственно проникся идеями. А потом еще в рыбацкую артель вкупился, потому как местные мужики ушли на фронт, ну и прилично заработал вдобавок, так что вернулся из ссылки в родные Койкинцы весьма состоятельным человеком. Так вот, когда шли бои за Сегежу, Фаддейка вез в отряд оружие, прикрытое сеном, и кто-то донес на него… 
А дальше начинается очень страшная сказка. И я перескажу ее так, как слышала от тети Маши, маминой старшей сестры, уже когда умерла баба Настя. 
Оружие, или «пушку», со слов тети Маши, Фаддейка Солунину не довез. Схватили его интервенты, начали пытать, а когда он ничего не сказал, снесли ему саблей полголовы и бросили в лесу, чтобы волки съели. Были ли у интервентов сабли, я вот сомневаюсь, однако смерть Фаддейка принял действительно лютую, вдобавок еще хоронить не разрешили. Почему? Он ведь землю свою защищал, разве не понятно? Однако ничего другого бабе Насте, Настахе, не оставалось, как идти к генералу. К какому такому генералу, откуда он взялся в Койкинцах? Однако в сказках любой военачальник за генерала числится, поэтому, значит, пошла Настаха к генералу. Генерал в избе чай пьет, ее пускать не велит. Ежели хочет, говорит, ко мне эта девица на аудиенцию попасть, так пусть на коленях ползет. Ну и поползла от калитки к крыльцу, с крыльца в сени, а там и горницу. «Ну чего надо-то?» – спрашивает ее генерал. Он, конечно, по-английски спросил, чего надо, и она каким-то образом до него донесла, что всего-то и хочет, что брата похоронить, потому как не по-христиански это – покойника волкам оставлять.
В общем, смилостивился генерал и рассказал, что Фаддейку бросили в лесу на поляне за кривой сосной у развилки и что ежели Настаха так хочет, то пусть сама тело заберет.  А уже вечерело… 
…Сегодня наш отдел краеведения получил свежую газету ЛДПР. Пишут, что депутат фракции поднял в парламенте вопрос о том, как бороться с волками. 
 
16. января 2017
Наконец-то у нас наступила настоящая снежная зима. Даже снег скрипит под сапогами – знакомое с детства, но давно забытое ощущение…
Однако продолжим. Собралась Настаха, оделась потеплее, конечно, в платок закуталась по самые брови, санки взяла и на ночь глядя отправилась наезженной дорогой в лес к кривой сосне. Боялась ли волков? А чего их бояться, ежели генерала не испугалась? В те времена более людей боялись, чем серых хищников, и это вообще правильно. Вот и деревня уже не видна. Шагает Настаха. Луна выкатилась на небо, огромная, ярко-желтая, как желток. Мороз ударил такой, что сам вперед гонит. Знает ведь Настаха, за чем идет, а все равно идет. Потому что больше некому. И еще потому, что выть-причитать нельзя. У нас на Севере вообще нельзя долго плакать. Остался один – горе проглоти и давай работай, вперед шагай. Огонь не разведешь – замерзнешь, рыбы не поймаешь – сдохнешь, бояться будешь – волки почуют слабину. Шагает Настаха. Вот и кривая сосна впереди маячит, а от нее налево надо в лес нырнуть, там ягодная поляна, на которой летом черники полно. Ну, совсем немного осталось. Ноги Настахины по колено в снег проваливаются, а еще санки то и дело за коряги цепляются, пробираться вперед мешают. Ну, так то просто санки, ницего, вытащим. И вот наконец выбралась Настаха на поляну. Не обманул ее генерал. Сидит мертвый Фаддейка под деревом, закоченел, заиндевел, и полголовы у него точно нету, срезана головушка острой саблей. Усадила Настаха мертвого брата в санки, веревкой прикрутила потуже и в обратный путь отправилась. Идет и чует, что чуть поодаль лесом волки бегут, однако не приближаются, то ли за свою принимают, то ли сами смекнули, что дело святое.
Ну, наконец вернулись в деревню. Затопила Настаха баню и покойника туда перенесла. Он сперва так и сидел на лавке окоченевший, а потом рука оттаяла, затем вторая. Будто ожил Фаддейка, распрямился, лег. Принялась его обмывать Настаха. «Я его мою, а костоцьки у него в голове совсем тоненьки…» Было тогда Настахе всего-то 26 лет.
А замуж она вышла где-то году в двадцатом, то есть едва интервентов прогнали. Посватал ее вдовец из деревни Парандово Иван Федорович Костин, человек вроде состоятельный, но с двумя малолетними детьми. Он ей и не нравился вовсе, но вот поехала она дом посмотреть, бабы уговорили, не убудет, мол, от тебя, дом-то крепкий. Ну вот, вошла она в дом, а дети как вцепились ей в ногу: «Мама, ты только не уходи». Вот и не ушла единственно из жалости. А в двадцать первом году уже и Манюшка родилась, моя тетя Маша. 
Мане Костиной предстоит прожить долгую жизнь, хоть в этом ей повезет, потому из рожденных в двадцать первом году к концу войны в живых останется один из тысячи. 
А бабы Настина сестра-близнец, как белофиннов погнали, с мужем ушла в Финляндию, потому что он был за белых. И тропинка поросла травой, и следы навеки потеряны. Хотя живут же где-то в Финляндии мои троюродные сестры и братья. Офинели, растолстели и думать даже забыли, что когда-то были русскими. 
Иван Федорович Костин прижил с моей бабушкой трех дочерей – Марию, Анну и Клавдию. Клавдия, моя мама, младшая, родилась в 1932-м, а может, в 31-м, она сама точно не знала. Почему-то тогда путаница была с этими годами рождения. А сам Иван Федорович до войны не дожил, отчего умер – да тогда особо не разбирались. На Пасху душу Богу отдал.
Деревня Койкинцы давно под воду Беломорканала ушла, и Парандово давно опустела, а все жители переехали ближе к железной дороге на станцию Кочкома. Хорошо это или плохо, кто теперь скажет. Нынче деревня Кочкома – я посмотрела в Гугле – тонкая полоска обитаемой суши между полотном железной дороги и Беломорканалом. Одинокое место, безмолвное, наверное, как сама смерть. Не слышно лая собак, и даже непонятно, остались ли в Кочкоме мыши. Может быть, покинули привычные места обитания, дабы просто не довершать разрушение, ушли, устыдившись собственной совести.
С дядьями своими Павлом и Андреем я в жизни так и не встретилась. Павел погиб на войне, а Андрей растворился где-то в народной массе, мама с ним не общалась и вообще почему-то она думала, что Павел пропал без вести в Финскую кампанию. И я тоже так думала до недавнего времени, пока не залезла в обобщенный электронный банк данных. А там в Книге памяти есть такие сведения:
1.Костин Павел Иванович, родился в 1913 году в д. Парандово Сегежского р-на, мама Костина Анастасия Никитична. Призван Беломорским РВК в мае 1942. Письменная связь прекратилась в декабре 1943. Полевая почта 191 часть 064. Решение о том, что Павел Иванович пропал без вести в октябре 1943 года, принято в апреле 1947 года Сегежским райвоенкоматом в связи с отсутствием как связи с ним родственников, так и извещений у них о гибели бойца. В интернете также  есть сведения, что п/п 191 принадлежала 23-я гвардейской стрелковой дивизии (23 гв. сд), образованной 17.03.1942 из 83-ой стрелковой дивизия (83 сд). 
Но есть и другая информация:
2. Костин Павел Иванович, родился в 1913 году. В это записи указано, что родился в Беломорском районе, а призван в Медвежьегорском. Но его жена Лобанова Татьяна Михайловна жила в КФАССР, в Беломорском районе, Парандовском с/совете, д. Парандово, 29. 
А я и не знала, что у дяди Павла была жена. И дети, наверное, были. Может быть, и сейчас где-то живут мои двоюродные сестры и братья, хотя им должно быть уже под восемьдесят. 
Место службы этого Костина Павла Ивановича – тоже 23 гв. стрелковая дивизия. Он пропал без вести 18.01.1943 в Залучском районе Ленинградской области. Убитые в бою 12.01.43 похоронены у деревни М-Князево Залучского района Ленинградской области. В последних числах декабря хоронили погибших в 5 км южнее этой деревни. Также в эти дни хоронили и в 5 км южнее д. Б-Князево, у д. Князево.
 
В Книгу памяти Карелии Павел Иванович вписан дважды, как пропавший в январе и октябре 1943 года. Но вот непонятно, если действительно были от него письма в октябре 1943, как указано в карточке от 1947 года (оборвалась связь в октябре 43), тогда, возможно, он и не погиб в январе в Залучском районе, а остался жив. А может, это два равноправных варианта прошлого. В одном из них Павел погиб в январе, а другом – еще воевал до октября. В любом случае светлая ему память!
Не так давно посылочка пришла от дяди Павла, опять через мамину антресоль. Нашелся там маленький деревянный комодик, который он для мамы смастерил еще до войны. Комодик совсем как настоящий, ящички открываются, и даже зеркало вмонтировано на дверцу. Мама же ничего не выбрасывала на случай еще одной войны, так примерно и говорила: «Вот опять начнется война, и вы еще вспомните меня добрым словом!» Странно так, что все, что после дяди Павла осталось, – это игрушечный комодик. Сделано мастеровито, с любовью. Именно таким вещицам и удается прорасти в будущее.
У мужчин прежде был век короткий. Они едва успевали оставить потомство, а женщины потом одни поднимали детей и тянули жизненную лямку, сколько сил хватало. А сил этих, видно, было немало. Баба Настя умерла в 1987 году в возрасте 96 лет  в здравом уме, высокая и моложавая даже старуха, насколько это возможно в 96. И я обещала себе написать историю про Фаддея, услышала ее на бабы Настиных поминках, и сильно она меня поразила. А мне самой было в то время всего-то двадцать два года, и писать истории я совсем не умела, однако взялась, потому что очень хотелось. Сперва вроде гладко пошло, а потом застопорилось, и я поняла, что мне попросту недостает слов. Тогда я придумала попросить: «Бабушка, дай мне слово!» Абсолютно верно придумала, и вот почему. Баба Настя колдуньей была, как вы помните, а колдовство у нас на Севере передается буквально из уста в уста, то есть старый колдун вплевывает в рот молодому свои умения. Об этом еще Николай Клюев писал, а у него мать считалась чернокнижницей,  и сам отрок Николай у нее и ясновидение перенял, и слово, только не изо рта в рот, а путем чисто мистериальным. Ну и мне бабушка точно так же дар свой передала, гипотетически, она сама-то неграмотной всю жизнь прожила, даже за пенсию расписывалась крестиком… И слова ко мне пришли, и повесть я все-таки написала, «Мир в чугунке». Так я стала писателем.
К вопросу о шизореальности. Читаю интервью нашего главы А.П.Худилайнена: «…На сегодня мы имеем целый спектр развития экономики Республики Карелия, о чем я уже говорил. И сегодня мы горды тем, что открываются тысячи рабочих мест, ежегодно открываются десятки предприятий, сегодня потенциал республики растет…». 
Может, есть еще какая-то другая Республика Карелия. И Худилайнен именно в ней живет, а не у нас?  По статистике, уведомление о возможном увольнении в I квартале 2016 года получили 1050 человек. Уровень регистрируемой безработицы на 1 января 2016 года являлся одним из самых высоких на Северо-Западе. Или ну ее вообще, эту статистику, врет она все.
 
17.01.2017
Отцом советской лагерной системы был одесский спекулянт Нафталий Аронович Френкель, который прибыл на Соловки в качестве заключенного и, оглядевшись, решил, что лагерь может не только потреблять произведенный страной продукт, но и зарабатывать деньги для страны. Лагерь стал меняться уже с 1926 года. Закрывались театры и газеты, вместо них открывались цеха и целые фабрики. Наконец-то советской власти стали по силам великие стройки, и первой «великой стройкой социализма» стал Беломорско-Балтийский водный путь. А Френкель, оставаясь формально заключенным, сделался его великим прорабом. Однако жители окрестных деревень инженеров не знали – ни Френкеля, ни талантливых инженеров старой российской школы, которые работали на строительстве ББК. Они имели дело с обычными заключенными, которые меняли у них лагерные вещи на хлеб или картошку. Изможденные, голодные, едва таскавшие ноги от непосильного труда и худых пайков, зэки предлагали за еду одеяла, пилы и что там еще можно было обменять, хотя у них вроде бы и не было ничего своего. Деревенским людям эти одеяла были не больно-то и не нужны, однако кто-то просто узников жалел –  русские люди всегда жалели каторжан, и чем ниже пал человек, тем больше его жалели. А кто-то брал из тех соображений, что авось пригодится в хозяйстве. Так в доме в бабы Насти оказалась пила с процарапанной на ней матерщиной и полосатое одеяло со штампом и лагерным номером. То и другое, кстати, живо до сих пор и нашло приют на нашей старой даче. 
Мама моя родилась в самом начале строительства ББК, но ей представлялось так, что канал был всегда. Мама любила канал, потому что выросла в его окрестностях, это ее малая родина, детство, пусть военное, но все равно ведь детство. Клавдией ее окрестил как раз дядя Павел. Баба Настя отправила его в сельсовет, чтобы записать новорожденную дочку Елизаветой, а ему в то время нравилась девушка Клава, он так и назвал сестренку. Белоголовая Клавушка росла всеобщей любимицей, с ней нянчились и братья, и старшие сестры Манюшка и Анюшка…
Странное опять накатило чувство, что давнопрошедшее время прорастает, продергивается в нынешний план и сосуществует одновременно со мной.  
Вот я сейчас сижу в своей библиотеке  и одновременно где-то там, далеко в хлеву стоят овечки, коза. Снаружи так же лежит снег, намело с вечера много, поэтому проход к хлеву пришлось лопатой прокапывать. И вот баба Настя идет в накинутом на плечи тулупе, нестарая еще… Сколько ей лет – тогда, в сорок первом? Сорок восемь всего, она еще моложе, чем я сейчас. А рядом с ней мама рядом маленькая. Бабушка говорит маме: «Запомни, Клавушка. Там в углу под камешком денежки завернуты в тряпочку. Если меня убьют, тебе хоть на первое время хватит…» А мама отвечает: «Мама, если тебя убьют, значит, и меня тоже. Мы же все время вместе ходим…» – «Нет, что ты говоришь, тебя не убьют…»   
Овечка мекает в хлеву, как будто и нет войны, а баржи на Беломорканале вчера уже бомбили. Разбомбили и ту, на которой должны были уплыть мама с бабушкой. Места им не хватило, вытолкали их с баржи. Да что там не хватило? Просто так вытолкали, из вредности, а может, по старой какой обиде: «Не поедете вы! А мы поедем». Поехали. Только от берега отчалили – и  под воду. А мама потом в кустах лежала и бомбы считала сброшенные: «Три, четыре, пять…»
И вот теперь они с бабушкой с утра в хлеву стоят и бабушка говорит: «Ты не умрешь…»  Овечка мекает, головой лохматой трясет. А может быть, овечка что-то такое знает и поэтому мекает? Животное оно непростое. Видело, как Христос родился, вот и пророчествует теперь, что, мол, вы не умрете, а долго-долго жить будете. Ну а я-то тогда где? Как это мама есть, а меня нет? Ведь теперь получается наоборот, что мамы уже нет, а я есть. Или именно потому их с бабушкой вчера с баржи вытолкали, что я уже где-то есть? И кто-то большой и страшный вчера решил, кому жить, а кому умереть? И не только за тех людей решил, но и за меня тоже, что я когда-то должна родиться?
Куда же ухнула вся эта бездна времени, из которого я помню только какие-то незначительные эпизоды? Ну, из того времени, когда одновременно существовали я и мама. Вот, например, мы возвращаемся на пароходе с Бараньего берега – один из редких случаев, когда мы с мамой ездили в воскресенье на природу. Мне лет пять, на мне красное платье с кармашком и кофта с человечками. Она именно так и называлась: кофта с человечками, шерстяная кофточка, вдоль которой стройными рядами, как-то радостно, взявшись за руки, стояли синие человечки. Ой… Кофты с человечками на меня как раз таки нет. Мы забыли ее на берегу под сосной! Но ведь этого никак не может быть, потому что… ну, просто потому, что эта кофта моя и не может существовать от меня отдельно. Равно как и я от нее. Но так есть. И главное, что уже ничего-ничего поделать нельзя. Пароход везет нас домой, и мама в голос переживает, как же это могло случиться, что кофта с человечками осталась на берегу. И вроде бы я в этом тоже немного виновата… Может быть, я и запомнила не кофту с человечками, а прорастание глобальной вины.
Кажется, в то лето мне вырвали гланды. Это было почти модно – рвать гланды, рвали каждому второму. Причем что-то там с наркозом было не так, помню, что было больно, но я не плакала. Так я, собственно, и теперь живу, без наркоза. Но стараюсь не плакать. 
 
Мамина старшая сестра Манюшка считалась грозой мужчин. Узнав об этом после ее смерти, случившейся не так давно, в 21 веке, я очень удивилась, потому что уже в семидесятых годах века прошлого все было совсем наоборот. Одевалась моя тетя Маша кое-как, будто нарочно выставляя напоказ собственную бедность, хотя жилось ей при полковнике дяде Васе вполне прилично. Но то ли она считала себя уже достаточно старой, то ли все лучшее откладывала на потом. «Береги, не носи!» – это ее поговорка.
Однако в юности была она совсем миниатюрной девушкой с черными волосами, уложенными крупными локонами, и губы красила ярко, бантиком по тогдашней моде. В 1938 году тетя Маша поступила в Ленинградский библиотечный техникум, или Карельское училище культуры, почему-то оно именно так называлось. По тем временам это было очень хорошее образование. Годы тети Машиной учебы известны мне так хорошо из Википедии, потому что она училась вместе с героем Советского Союза Анной Лисицыной, на улице ее имени я сейчас живу. Анна Лисицына во время войны ходила партизанкой в тыл врага и погибла, переплывая Свирь. У нас в Карелии партизан не было как таковых, а были диверсанты, которые говорили на одном языке с врагом. 
Тетя Маша национальными языками не владела и вообще ее интересовали несколько иные стороны жизни. В Петрозаводске она сразу же вышла замуж, вернее просто сошлась с каким-то петрозаводским хлыщом – в те годы общее проживание считались достаточным условием для признания фактического брака «настоящим» со всеми вытекающими обязанностями. Вскоре тетя Маша родила дочку Жанночку в надежде, что в ближайшее время выйдет замуж в ЗАГСе, потому что в Кочкоме сожительство со столичным хлыщом браком не признавали. Но вот однажды под вечер тетя Маша купала Жанночку в тазу в этой комнатке, в которой они жили вместе с хлыщом, и вдруг какая-то женщина вошла к ней без стука. Уселась возле окошка на стул, как у себя дома, и говорит: «Слышь, Манька, ты лучше мне его отдай по-хорошему, иначе хуже сделаю и тебе, и ему». – «А ты сама кто такая?» – Тетя Маша Жанночку из тазика вынула и завернула в полотенце, а та во все глаза на чужую тетку смотрит. А тетка и говорит: «Я теперь его жена». – «Да-а? И я, представь себе, тоже». – «Карточки хочешь посмотреть?» – «Какие еще карточки?»
Тогда эта женщина вынула из сумки фотокарточки и тете Маше протянула. А на карточках-то хлыщ в гробу лежит, и тетя Маша рядом с ним сидит в черном платочке, плачет. И все в разных видах и с разных сторон – и справа и слева. «Да как же это может быть, – спросила тетя Маша, – чтобы я его хоронила? Он, чай, еще живой, не видала я его в гробу-то». – «А вот увидишь, если не отдашь. Потому что я его так сильно люблю. До смерти». – «Ах, ну если до смерти ну так и пускай мотает к тебе. Нужен мне такой кобелина! Другого себе найду!». В общем, выгнала тетя Маша обоих – и женщину эту, и хлыща своего. Хотя так и не поняла, кто это его в гробу сфотографировал и откуда она сама взялась на этой карточке. Только через месяц Жанночка заболела воспалением легких и очень быстро сгорела, и тетя Маша в черном платочке возле маленького гробика ее сидела. А хлыща этого вскоре арестовали за шпионаж и, кажется, расстреляли. 
Тетя Маша вернулась в Кочкому и незадолго до войны снова вышла замуж и снова без росписи, такие мужики были перед войной болтучие. Может, предчувствовали, что жить осталось недолго, вот и не хотели никакими обязательствами связывать себя. Однако мальчика тетя Маша родить успела, Юрочку, а потом война началась, и Юрочкиного отца в августе сорок первого убили. 
В третий раз тетя Маша вышла замуж сразу после войны, когда неподалеку от Кочкомы квартировали военные. Приглядел ее молоденький сержант Василий Плотников, он даже чуть помладше был тети Маши. Если ей в сорок пятом было двадцать четыре, то ему всего двадцать один, он блокаду в Ленинграде встретил мальчишкой еще, в самом конце войны его мобилизовали, когда чуть откормился. И вот в Кочкоме решил Вася познакомиться с интересной девчонкой. А товарищ ему говорит: «Она давно не девчонка, замужем побывала два раза, и ребенок есть». Все равно познакомились, Юрочка тогда совсем еще маленький был, вот и решил, что это его папка с фронта вернулся. И еще долгое время не знал, что дядя Васе ему не родной отец, потом однажды рассказали добрые люди… 
Потом дядя Вася некоторое время в Лахденпохья служил и в прочих местах, которые от нас не так далеко, а потом его направили в Воркуту. Место это ссыльное, холод не отпускает даже летом, все время дуют сильные ветры, а на пике зимы случаются сильные метели и заносы. И чем в таком месте могла заниматься тетя Маша, да еще в военном городке, еще одном круге несвободы? Да вот именно что ничем, и я так полагаю, что там она окончательно увязала в сплетнях, которые травли офицерские жены, и вставила себе золотые зубы, потому что это считалось красиво и потому что все делали себе такие зубы даже без крайней необходимости. Платили офицерам хорошо, так что и каракулевые шубы были у тети Маши, и золотые сережки. А в отпуск всей семьей ездили в Кочкому, и на фотографиях того времени заметно, что эти люди просто, по-человечески, счастливы. 
После демобилизации дядя Вася купил в Петрозаводске кооперативную квартиру и машину «Волга». Только вот тетя Маша так и не пришла в себя. Бывшая гроза мужчин превратилась в обыкновенную тетку, которая торговала на рынке семечками, носила огромные валенки с галошами и куталась в серый старушечий платок. Я застала тетю Машу уже такой, хотя, когда я родилась, ей было всего сорок четыре года. Может быть, люди, пережившие войну, просто полагали, что слишком уж они зажились на свете, поэтому спешили состариться? Дядя Вася едва дотянул до шестидесяти пяти, измученный инфарктами и диабетом. А тетя Маша, оставшись в одиночестве, окончательно спятила и незадолго до смерти зашила все свое золото в старые чулки, а чулки развесила в ванной, чтобы воры не смогли обнаружить сокровища. Эти чулки едва не выбросила ее невестка Катя вместе с прочим хламом, наводнившем квартиру до потолка. 
Вот так человек полагает, что его жизнь заключается в вещах, которые он некогда сумел приобрести. А когда он уходит, вещи тут же отправляются на помойку, и жизнь его таким образом обесценивается, ведь если кто-то его и любил, так уж за что-то другое, а не за старый хлам… Кажется, я уже говорю банальности. Я бы их не говорила, если бы окружающие меня не цеплялись по-прежнему за свое барахло. Впрочем, от тети Маши мне осталось несколько фетровых шляпок, которые, конечно, нельзя носить, потому что они старомодны. Однако они меня восхищают сами по себе – это во-первых. Во-вторых, примеряя их, я вижу в зеркале тетю Машу, грозу мужчин.
Еще я очень люблю своего двоюродного брата Юру Плотникова. Он уже лет тридцать общается исключительно с инопланетянами и потусторонними силами, но все равно это не повод над ним смеяться, потому что он очень добрый и безобидный человек. Кстати, девочка Жанночка у него снова родилась. Не все удается с первого раза, но все-таки прорастает в жизнь.
Вообще с течением времени понимаешь, что жизнь идет вперед не сама по себе, а по некоему удивительному сценарию, который становится очевиден по прошествии многих лет. 
Вот, к примеру, не так давно случилось мне побывать в Венгрии на конгрессе финно-угорских писателей из числа финнов, карелов, вепсов, эстонцев, хантов, манси, марийцев. И была на этом конгрессе сказительница народа ханты Зинаида Лонгортова. Аккуратная старушка, одетая в ярко-красное нарядное платье, расшитое белыми узорами, в котором она напоминала ягодку на снегу. Была она настолько крошечной, что когда сидела на обычном стуле, ноги ее в цветных лапоточках не доставали до пола.
Она рассказала нам историю из своего детства. Когда Зина была еще совсем  маленькой девочкой, бабушка в свою очередь рассказала ей сказку о мальчике Ими-хилы, который остался сиротой. Он уже умел охотиться, но поскольку был очень беден, то не мог справить себе теплую обувку, и поэтому у него все время мерзли ноги. А это самое страшное в лютый мороз. Если у человека на охоте замерзнут ноги, он не сможет идти вперед, остановится и замерзнет насмерть. Зине стало настолько жаль мальчика Ими-хилы, что она долго не могла заснуть, переживая, как он там, на морозе, в ветхой обувке. 
А ночью к ней пришел бог и велел передать этому мальчику пимы, расшитые бисером, потому что негоже сироте от холода страдать. Проснувшись, Зина принялась искать пимы в своей постели, но их там не было! Бабушка спросила: «Что ты ищешь?», и Зина ответила сквозь слезы, что ночью бог попросил ее передать пимы мальчику Ими-хилы, а она их потеряла. «Ну не плачь, – сказала бабушка. – Ступай умойся. А я их поищу». Зина побежала умываться, а бабушка тем временем действительно нашла у нее в постели маленькие пимы, расшитые бисером, и пообещала передать их Ими-хилы. Правда, потом Зина увидела точно такие же пимы у своего двоюродного брата Бори. Но у бога, наверное, таких пим было несколько пар, и он дарил их  всем, кто хорошо учится.
А весной у Бори утонул папа, и Боря тоже остался сиротой, как Ими-хилы. И тогда Зина поняла, что бог, наверное, уже зимой знал, что такая беда случится, и поэтому заранее послал Боре пимы.
Боря вырос и стал охотником, как и его папа. Но ноги у него на охоте никогда не мерзли, потому что он уходил в тайгу в пимах… Когда Зинаида закончила свою историю, я вдруг вспомнила, что ведь у меня в раннем детстве тоже были крошечные пимы, расшитые бисером. Их прислал мне из Воркуты дядя Вася. И только теперь я поняла, что это же наш северный бог отправил мне в посылке пимы через дядю Васю. Потому что бог заранее знал, что скоро умрет мой папа. И решил научить меня никогда не останавливаться в пути, даже в самый крепкий мороз.
 
18. января 2017
Папа мой родился в татарском поселке Затон в сентября 1929 года. Бабе Стефе было тогда уже 39, а это много для первенца даже по сегодняшним меркам. 
Затон был не таким уж плохим местом для жизни. А для детства так и вообще замечательным, как мне представляется по крайней мере. Затон был основан в начале 17 века и до 1935 года назывался Спасский Затон. 
У Алексея Саврасова есть такая картина «Спасский Затон на Волге», она хранится сейчас в Третьяковской галерее. Полуостров глубоко вдается в протоку. На берегу костер, раскидистое дерево и рыбацкие сети, вывешенные для просушки. У берега на приколе стоят рыбацкие лодки, а чуть вдалеке дымит пароход. 
А вот еще Немирович-Данченко в очерках «По Волге» так описывает Спасский Затон: «Чувствуешь полное бессилие описать красоту Волги. Не успел, например, устье Камы очертить, как новая картина в записную книжку просится: Спасск и Спасский затон, весь потонувший в весёлых рощах. Ширь необычайная и ничего подавляющего. Напротив, окрестности чем-то свежим веют на вас. Большие здания пароходного завода «Кавказ и Меркурий» на берегу, пёстрая толпа на пристани, красные пятна кумачных сарафанов по берегам, точно там мак вспыхивает на солнце красным полымем…»
Советская власть и начавшаяся коллективизация наверняка успели изрядно потрепать Затон, однако природа берет свое, и в 1929 году Затон был вполне приличным поселком, причем там располагался еще и судоремонтный завод, который именно в 1929 году решили закрыть, ему не нашлось места в планах первой пятилетки. Самое ценное оборудование уложили в трюм баржи и затопили. Однако уже через год инженера Г.Н. Иософовича, инициатора закрытия завода, обвинили во вредительстве, а предприятие решили восстановить. Достали со дна баржу с оборудованием, завезли новые станки, вернули самых квалифицированных рабочих. Завод получил название «Красный котельщик». Но в 1935 году «Красный котельщик» стал заводом имени Куйбышева, а посёлок на берегу залива – Куйбышевским Затоном.
Дед мой Витольд Жемойтель заведовал аптекой. В том же доме, где располагалась аптека, семья и жила. Поэтому дед с самого утра ходил в строгом сюртуке и при галстуке, потому что в любой момент могли прийти посетители. Скорее всего многие лекарства и изготовлялись в той же аптеке. Баба Стефа почему-то более всего доверяла кофеину, он был у нее буквально от всех болезней. Папа вроде в младенческом возрасте сильно переболел то ли воспалением легких то ли чем-то подобным, и бабушка спасла его именно кусочком таблетки кофеина, которую сунула ему в ротик более от отчаяния, потому что он уже почти не дышал. И ведь спасла. Я посмотрела показания к применению кофеина –  в том числе и при нарушениях дыхания у новорожденных. Так или иначе, но папа выжил, а вместе с ним, следовательно, и я. 
Кое-что из тех лет я «помню» по бабушкиным рассказам на ночь. Была бы чуть я старше и умней, запомнила бы больше, однако – что ушло, то ушло, унесло проточной водой времени. Остался на донышке такой эпизод, как бабушка однажды поменяла рояль на ведро картофельных очистков. Когда такое могло случиться? В голод 1932-33 годов. Голод охватил в основном Саратовскую и Пензенские области, но это ведь совсем близко к Затону, наверняка и там не ели досыта. А рояль в время голода – абсолютно бесполезная вещь, тем более что бабушка на нем не играла, не помнится такого за ней.
Теперь нам известно, что 23 декабря 1932 г. на заседание Политбюро партийные руководители отчитывались за то, что Нижневолжский край не организовал большевистской борьбы за хлеб. Руководство страны требовало выполнения плана хлебозаготовок, который был сорван. И руководство получило директиву безусловно закончить выполнение годового плана по хлебу к 1 января 1933 г. Однако выполнить эту задачу было невозможно, потому что хлеба не было даже для пропитания, и люди умирали от голода.
В семидесятые годы прошлого века об этом еще не говорили. Почему же бабушка рассказала об этом мне, тем более что она лояльно относилась к советской власти и даже стихи посвящала пионерам? Может быть, для нее это был просто эпизод ее личной жизни, балансирования на грани, подлинной экзистенции, а не живодерской политики советского государства. Вообще, все что с ней происходило, бабушка воспринимала как стихию, которой она стойко противостояла и при этом, судя по фотографиям, умудрялась выглядеть вполне достойно, и даже брошка не покидала ее белого воротничка. Правда, «складки скорби» рано обозначились возле губ. 
Однако пережили и голод. В середине тридцатых в Затоне был свой любительский театр, и бабушка, в частности, играла в «Женитьбе» Гоголя. Судя по фото, театр располагался в обычном большом сарае, однако публика шла туда охотно –  у входа толпа вполне прилично одетых людей. В общем, жизнь катила вперед своим чередом, и наибольшее беспокойство жителям поселка доставлял вор по фамилии Шишмарев, который страдал клинической клептоманией, то есть похищал даже зажимы для белья и соленые огурцы. Однажды он залез в аптеку. Бабушка в это время была в своей комнате на втором этаже. И вдруг снизу донесся душераздирающий крик. Это Шишмарев принял спящего кота за меховую шапку и решил прихватить. А кот накинулся на него… В общем, над вором тогда просто посмеялись, потому что кофеин от клептомании не помогал, а задушевными беседами функциональные расстройства не лечатся. 
Татарское окружение бабушка воспринимала толерантно, правда, упорно пыталась противостоять вшам, которые у татар водились в обилии, потому что мебели у них не было, а были только подушки, в которых вши и гнездились…
Леочка, как папу называли дома, учился отлично, иначе и быть не могло, потому что любая, даже случайная «тройка» считалась бы позором семьи. На фото середины тридцатых папа сидит на скамейке в саду в матросском костюмчике, очень грустный, с худенькими ножками. А рядом баба Стефа в длинном платье. Тихая идиллическая картинка летнего вечера на Волге, и вроде бы ничто не предвещает беды…
Беда разразилась в 1938 году, когда деда арестовали. Вот об этом бабушка молчала. И все, что мне было известно о Витольде Жемойтеле –  это то, что он погиб в 1938 году, а реабилитирован в 1956-м. Где-то в дальнем ящике комода хранилось свидетельство, выданное канцелярией Николая Второго в 1915 году, о том, что Витольд Антонов Жемойтель является дворянином Виленской губернии… На обороте стоит штамп НКВД. Это свидетельство бабушке вернули одновременно с бумагой о реабилитации.  Собственно, основная вина Витольда Жемойтеля перед советской властью и состояла в том, что он дворянин. Я убедилась в этом еще в конце восьмидесятых, в перестройку, когда отправила запрос в КГБ. Пришла папка из архива Республики Коми, где и погиб мой дед. Протоколы ареста, обыска и допроса Витольда Жемойтеля, обвиненного в антисоветской деятельности. При аресте изъяли свидетельство о дворянстве, диплом об окончании курсов усовершенствования фармацевтов в Казанском университете — и все. Вдобавок шили ему какие-то политические анекдоты, которые якобы кто-то слышал на дне рождения Леочки. «Анекдоты за столом рассказывали только похабные, политических не было», – категорически настаивал дед. Но ведь это кто-то из гостей стукнул, из самого близкого окружения… 
Еще из семейных реликвий сохранилось письмо деда, отправленное им из лагеря в декабре 1938 года. «Дорогая Стефа, ты совершенно напрасно прислала мне новые брюки. Я и эти с починкой протаскаю всю зиму, а новые придется сдать на хранение, чтобы их не украли…» и далее совершенно бытовые рекомендации, каким образом лучше посылать кофеин и деньги, потому что в лагере крадут все вокруг, даже врач. Письмо написано 12 декабря 1938 года,  а 26 декабря 1938 года, как указано в деле, заключенный Витольд Жемойтель умер от воспаления легких. Пневмония — болезнь скоротечная, и все же 12 декабря человек еще надеялся жить и работать всю зиму, откладывая новые штаны до весны. А через две недели умер. Да не от пневмонии же. Этот официальный диагноз объясняет большинство лагерных смертей. Если бы Витольд мог знать, что этим письмом, отправленным, кстати, без цензуры, он должен навсегда проститься со всем, что ему дорого… Возможно, кстати, что ему и представилась такая возможность именно потому, что ему вскоре предписано было умереть. Кем? Да уж не лагерным начальством. Так вот, если бы он знал, что это последнее его письмо, наверное, он бы написал не про брюки, а про то, что остается человеку после того, как он потеряет все. Впрочем, в конце письма есть приписка для сына:
«Здравствуй, мой мальчик,  меня очень радует то, что ты все так же хорошо учишься, да я, впрочем, и не ожидал другого… При помощи мамы ты получишь достаточно знаний, а это самое главное — были бы знания, а остальное все приложится. Целую тебя крепко, твой папа»…
 
Когда мой сынок Данька еще учился в школе – плохо, кстати, учился, кое-как, – я показала ему это  письмо, проблуждавшее в пространстве-времени шестьдесят с лишним лет, в надежде, что оно все-таки нашло адресата. Да где там! Данька уже тогда пребывал более в виртуальности, нежели в реальном мире, и какое ему было дело до давно отшумевшей жизни! Правда, он такой же молчун, как и дед Витольд (по бабушкиным рассказам), может, что-то и осело на донышке.
Пару зим назад мне приснился сон про Затон, вернее про то, что я написала рассказ о встрече 1943 года в Затоне и о новогоднем костюме, который бабушка придумала для папы: фуфайка, на которую нашиты ложки, треугольники писем, флакончики из-под лекарств, варежки, а поперек еще надета лента, на которой написано «Все для фронта». Костюм получил на празднике первое место, и папе дали за него приз. В тот же день я начала писать этот самый рассказ, управилась быстро, потому что семена его были утоплены в моем бессознательном еще в далеком детстве. Правда, теперь я уже понимала, что когда в Затоне встречают Новый год, внизу по течению Волги идут бои за Сталинград. И с судоремонтного завода каждый день катера и корабли уходят на Сталинград, а вместе с ними –  свежее пополнение. И всем понятно, что никто назад не вернется, и каждый день вой стоит над пристанью… Как мог чувствовать себя мальчик, когда у других отцы на фронте, а его папа в лагере? Леочка же до 1956 года не знал, что папы у него больше нет. 
В школе тем, у кого отцы воюют, давали в обед маленькие черные булочки, а ему не давали, потому что он сын врага народа. И учительница специально рисовала ему ошибки в тетрадке, чтобы занизить оценку. Об этом, кстати, в том самом письме лагерном написано, что подло и мелочно вымещать недовольство на ребенке...
Рассказ я своекорыстно решила отправить в журнал «Казань». Думала, татары богатые, гонорар заплатят. Хотя немного переживала по тому поводу, что как я же могу знать наверняка, что там было в Затоне в 1943 году, татары еще найдут кучу несуразностей… В 9 утра в понедельник рассказ улетел в «Казань» по электронке, а в десять утра редактор ответил мне, конечно, мы берем ваш замечательный рассказ, было бы тем более замечательно, если бы вы прислали фотографии с места события… И тут я поняла, что они приняли мой рассказ за документальное повествование и что теперь, кроме меня, вообще больше никто не расскажет, как в Затоне встретили 1943-й. Так я создала прошлое, вернее текст о нем, но это в сущности одно и то же. 
Гонорары, кстати, «Казань» не платит, ну и ладно. Журнал вышел красивый. Они фотографию папы маленького разместили и зачем-то еще мой огромный портрет на всю полосу. Хотя я-то тут при чем? Файлы моей памяти надиктовала баба Стефа, поступив почти по Брэдбери. Ну, как в книге «451 по Фаренгейту», там герои читают друг другу книжки по памяти. А я теперь точно так же читаю прошлое, и в этом совершенно нет мистики. 
Еще: теперь, когда люди читают этот рассказ, они же переживают за мальчика, которому не дают в обед черных булочек и который очень хочет получить приз на новогодней елке 43 года. А это значит, что в тот момент мальчик, мой папа, снова живет, дышит, чувствует. Правда, по отзывам, мальчик получился у меня слишком умный, настоящий философ. Ну так в начале 1943 года ему было 13 лет, а уже в 1946 году, окончив школу с серебряной медалью (ошибку в сочинении ему нарисовали, а то была бы золотая медаль) он поехал в Ленинград и поступил на философский факультет без всякой протекции. Да и какая протекция у сына врага народа из татарского поселка? Вот этот момент мне не совсем понятен. Или папа некоторые факты своей биографии в анкете намеренно не указал, либо в самом были бы знания, а все остальное приложится. В течение собственной жизни я множество раз убеждалась, что знания вообще почти ничего не значат, главное как раз все остальное – гладкая биосправка, связи, подхалимаж и т.д. Но может быть, в 1946 году в ЛГУ было как-то иначе, честнее, что ли. Как бы там ни было, в 1946 году папа поселился в квартире на канале Грибоедова с бабой Надей и бабой Мусей. Своих детей у них почему-то не случилось, поэтому все свои нерастраченные женские силы они направили на воспитание папы и его двоюродного брата Олега, сына Федора, того самого мальчика-гимназиста на фотографии 1917 года… 
На днях Путин прислал мне как пенсионерке пять тысяч рублей. Мне не совсем понятен этот жест, но не отказываться же. Отложу на черный день. Тем более что сегодня уже 18 число, а авансом  даже не пахнет. Раньше стабильно пятнадцатого давали.
 
19. января 2017
Крещение. А у нас оттепель, с утра с неба летело что-то вроде снега, а потом погода окончательно раскисла, и вороны радовались неожиданному теплу, кружа над двором огромной стаей. Интересно, как они воспринимают нас с высоты своего полета? Черные фигурки, копошащиеся внизу. Кто мы в их иерархии животного мира? Явно не конкуренты, а так, еще один глуповатый вид соседей по городским помойкам наряду с собаками, крысами и котами. 
В СМИ всерьез обсуждают инициативу Министерства сельского хозяйства обложить налогом сбор грибов и ягод для пополнения казны. Придется покупать лицензию на сбор дикорастущих, полиция будет ловить грибных браконьеров, выписывать штрафы и т.д.  А в деревнях меж тем многие только и держатся рыбной ловлей, охотой и собирательством. Похоже, правительство уже воспринимает население как простолюдинов, которые обязаны платить дань феодалам буквально за все. А феодалы потом платят вышестоящим суверенам. Честно говоря, я все еще надеялась, что мы живем при цезаризме, то есть власть сосредоточена в руках цезаря, но при этом формально сохраняются элементы демократии. А теперь думаю, нет, явный феодализм, поэтому и с коррупцией бороться бесполезно. 
Сегодня мы сходили на экскурсию в музей Госбанка. Деньги раньше были основательные, вот так вынешь из кошелька сто рублей, и думаешь: «Да-а». Соответственно  кошельки были огромные, и шляпы, и пресс-папье. А процесс письма был чрезвычайно длительным занятием. Макнешь перо в чернильницу, аккуратно, чтобы не наставить клякс, выведешь фразу, промокнешь пресс-папье… 
Аванс, кстати, только что на карточку перечислили, смс пришла. А вот сейчас я что думаю, по поводу этих электронных платежей, ну нарисуется в окошке банкомата некая сумма, потом, после нескольких походов по магазинам, она каким-то образом исчезнет. Так а деньги-то где? Отсюда возникает ощущение, что всех нас постоянно обманывают. И что прочие традиционные ценности превратились во что-то эфемерное.
 
20. января 2017 
Фонтан Дружбы народов на ВДНХ в Москве украшают скульптуры, символизирующие союзные республики СССР. Однако их не пятнадцать, а шестнадцать. Шестнадцатая – девушка самая что ни наесть наша. Карело-финская республика, Karjalais-suomalainen sosialistinen neuvostotasavalta, созданная сразу после Зимней войны в 1940 году с прицелом на будущее, то есть что когда-нибудь да удастся отхватить у Финляндии еще некоторую часть территории. Полная оккупация Суоми вряд ли рассматривалась всерьез, даже несмотря на песню «Принимай нас, Суоми-красавица», в смысле – Красную армию. Дойти до Хельсинки, а потом подписать мирный договор на выгодных СССР условиях. Даже финский язык в Карелии получил официальный статус, и лозунг  "Kaikkien maiden proletaarit, liittykää yhteen" – про пролетариев всех стран присутствовал на гербе Советского Союза. Он слева – можно приглядеться.
Вообще, Финляндия во Второй мировой войне была не такой уж жертвенной овечкой, как представляется некоторым. Она выступила на стороне фашистской Германии, и планы у нее были откровенно хищнические – учредить великую Финляндию до Урала. В Карелии, соответственно, все население было разделено на граждан и не граждан. Гражданам, то есть этническим братьям жилось более-менее сносно, хотя кому хорошо под оккупацией? А для не граждан, то есть русских, были организованы настоящие концлагеря, в т.ч. в Петрозаводске и Заонежье, где в основном и обитали русские и где финнов никогда не было.
До 2014 года я каждое воскресенье слушала по радио Веллера. В 2014-м перестала, потому что он заявил на всю страну, что финны не перешли старой границы Финляндии и заняли только те территории, которые у них аннексировали во время Зимней войны. А у нас как раз отмечали пятидесятилетие освобождения Петрозаводска от этих самых финнов, в 1944-м нас освободили. Я даже звонила на радио, чтобы об этом сообщить, Веллер сам же и просил, мол, если что, звоните. Не дозвонилась, естественно.  
Петрозаводск при финнах назывался Äänislinna (Онежская крепость). Неофитов великой Финляндии оккупанты принялись обучать закону божьему, финскому языку, естественно, а из особо продвинутых детей хотели вырастить будущее руководство финской Карелии. По непроверенным данным, их обучали в 9 школе. И по еще более непроверенным данным, после войны эти дети выросли и действительно стали руководящей элитой, только – советской Карелии.
Не так давно в сети набрели на фотографию детей за колючей проволокой, под плакатом «Вход в лагерь и разговоры через проволоку воспрещены под угрозой расстрела» А под фотографией написано, что это дети врагов народа, которых советская власть содержала в концлагерях. Ну вот это уже оголтелое вранье. Потому что в оригинале наряду с надписью на русском есть еще такая же надпись на финском, на самом верху: Pääsy leirille ja seurustelu aidan läpi ampumisen uhalla kielletty, и эта самая надпись на финском вдруг оказалась попросту отрезана…
То, что оккупанты и местное население национальных районов разговаривали практически на одном языке, с одной стороны облегчало дело – не так-то легко было поймать советского диверсанта. Но мне рассказывали, как их кололи. Патруль подходит в лесу к неизвестному: “Nimi!”, то есть назови имя. Если он представляется как Юкка Саллинен, значит, все в порядке. Но если скажет: Саллинен Юкка, можно тут же стрелять. По фамилии представлялись только советские граждане.
Однако существовал и такой нюанс, что стрелять в братьев по крови было откровенно сложно. Писатель Арви Пертту рассказал мне эпизод из военной биографии своего отца Пекки Пертту. Однажды Пекка заметил финна, который наматывал портянку, сидя на пеньке, и при этом напевал колыбельную, которую Пекка слышал в детстве от своей матери. И только поэтому он его пощадил.
Станция Кочкома не была под оккупацией, но фронт проходил близко. Периодически совершали налеты. Баба Настя однажды сильно ругались, когда через самолет дал очередь по крышам и мимоходом прострелил ведро. Очень жалела она это ведро, а о том, что ее саму могли при этом убить, как-то не задумывалась. Случались и финские диверсанты. Однажды рано утром женщины обнаружили в бане заночевавшего финна. Естественно, подняли крик и окружили баню, став вокруг хороводом. А когда этот финн вышел из дверей напуганный до смерти, оказалось, что он почти еще мальчик, и они его пожалели. И попросту отпустили. 
Странно, но мама почти ничего не помнила из войны, хотя была уже в сознательном возрасте и училась в школе-интернате на той стороне Беломорканала. Говорю, она даже не помнила, на какой точно войне сгинул ее старший брат Павел. Поверх родных, исконных воспоминаний оказались будто бы набело написаны общие сведения о героической борьбе советского народа… Как будто кто-то очень постарался вытравить память детства. Зачем? Или это получилось самой собой, под влиянием книжек и кинофильмов? В самом конце жизни мама рассказывала совсем уж несусветные вещи о том, как тетя Маша с подружками пошла по ягоды и наткнулась в лесу на финского пограничника, который развернул их назад в СССР. Но этого никак не могло быть. Потому что из Кочкомы до финской границы пешком не дойдешь, далековато будет. Скорее всего они в лесу наткнулись на финских диверсантов, а те их припугнули, и девушки опрометью бросились назад. Кто теперь скажет? 
Мамина средняя сестра Анна 1925 года рождения служила в зенитном батальоне. Как и когда она туда попала, теперь уже не узнать. Но закончила войну она на Эстонском фронте двадцати лет от роду. Вот это мне почти невозможно представить, как это молоденькая девушка лупит из зенитки по самолетам, но как-то тетя Аня обмолвилась, что было действительно очень страшно. Самолет кажется огромным, в полнеба, и будто бы он прямо на тебя летит, вот и от страха и лупишь по нему… 
Вообще, что делали эти девочки на войне? Кто посылал их в разведку, в самое пекло? Они умели любить свою родину и с готовностью умирали за нее, может быть, даже не веря, что могут умереть, потому что в это мало кто верит в 18 лет. Их есть за что уважать. Но то послал партизанку Лисицыну в тыл врага? Какой партизанский начальник? Мужики небось в тылу водку трескали, лень было жопу от лавки оторвать, вот они и отправили девочку вперед, а та и полетела на крыльях. Эта девочка принесла бы родине гораздо большую пользу, если бы осталась жива, вышла замуж и родила детей. Теперь возле памятника Анне Лисицыной в одном квартале от моего дома по ночам таксисты снимают проституток. Там известный пункт обслуживания.
Что-то такое по поводу девочек на войне я подозревала еще в юности, когда мы в народном театре ставили спектакль по повести Б.Васильева «А зори здесь тихие». Я в нем Соню Гурвич играла. Я тогда такой и была помешанной на поэзии девочкой-отличницей. И вроде бы считалось, что это спектакль о подвиге, а мне  казалось подозрительным, какой же подвиг совершила Соня Гурвич? Ее же просто зарезали в лесу ни за что. Нелепая, напрасная смерть. И до сих пор далеко не все понимают, что Васильев писал вовсе не подвиге комсомолок, а о том, что не место девочкам на войне и что пускай мужики разбираются между собой сами, раз уж им так нужна эта война.
Тетя Аня девушка была видная, полногрудая, с тонкой талией, как рюмочка. После войны она вернулась в родную Кочкому и работала в воинской части секретарем-машинисткой, еще американские посылки приносила домой, а в них были в том числе ночные сорочки, которые в Кочкоме принимали за нарядные платья и носили за здорово живешь. 
Года два назад мама выдернула с антресолей старую плюшевую шубку, то есть ее остатки. Какие-то спорки коричневого меха, из которого в моем детстве шили плюшевых мишек. Мама еще радовалась, что вот же можно шубку восстановить, только найди мне адрес этого ателье… 
– Какого ателье, мама? 
– Военного! 
– Почему военного?
– Потому что эту шубку нам американцы прислали в подарок. Тетя Аня была на фронте, и ей выдали эту шубку, она в ней еще долго форсила…
Я пыталась объяснить маме, что война кончилась даже не знаю сколько лет назад. А она обиделась:
– И что ты предлагаешь? Отнести это на помойку?
– Ну да, примерно так.
– Ты что говоришь! Сейчас таких уже не шьют…
Потом я тайно отправила эти кусочки меха обратно на антресоли, и мама про них забыла. 
В той самой воинской части, где выдавали американские шубки, тетя Аня познакомилась с дядей Феликсом, совсем молоденьким офицером, который успел повоевать в самом конце войны. Вернее он участвовал всего в одном бою, его ранило, и очнулся он в вологодском госпитале. А если бы попал в плен, живым бы не вернулся, потому что дядя Феликс был еврей, и это буквально читалось по его тонкому, изысканному лицу. Причем еврей редкостной красоты. С точеным профилем,  и сам изящный, тоненький. Известия о борьбе с космополитизмом до Кочкомы не дошли, про антисемитизм там вообще не слыхали… В общем, тетя Аня вышла замуж один раз и на всю жизнь, а жизнь оказалась очень долгой. 
Тетя Аня и дядя Феликс немного не дотянули до девяноста лет и погибли странной и загадочной смертью, которой я так и не нашла объяснения. Они жили в Алуште в обычной двухкомнатной квартире. Моя двоюродная сестра Женя приехала навестить их из Нововоронежа, причем они ее ждали, и она позвонила с автостанции, что уже едет. Только дверь ей не открыли. Она провела под в подъезде полчаса. Потом вызвала милицию. Родители ее лежали на кухне на полу все в синяках. На плите пылал раскаленный чайник, но газ не потух, так что это не было отравление. Тетя Аня умерла почти сразу, а дядя Феликс жил еще несколько дней, но ничего не помнил. Милиция выдвинула версию, что они запнулись друг о друга и не смогли подняться, но это какое-то жалкое объяснение. Понятно, что никто не захотел расследовать смерть девяностолетних стариков. Красть в квартире было особенно нечего, квартира была завалена старым хламом… В общем, просто похоронили и все. А я вот думаю, что, может быть, их все-таки настигли пули, выпущенные в сорок пятом? Ну, если принять, что временные моменты существуют параллельно друг другу? За шестьдесят-то лет убойная сила, естественно, ослабла, отсюда и синяки. От пуль. А иначе откуда? 
Мои двоюродные сестры Наташа и Женя учились в пединституте в Петрозаводске и жили у нас. Сперва одна, потом вторая. Я считала их своими родными сестрами, и это обстоятельство, как ни странно, аукается мне до сих пор весьма странным образом. Иногда у меня спрашивают: а, так Наташа Иоффе – это ваша сестра? – Да, отвечаю я, сестра. – Ну, тогда это многое объясняет. 
Я раньше думала, что это самое многое означает только то, что Наташа была очень красивой девушкой (она и сейчас красивая), у Наташи была масса поклонников. И только недавно я поняла, что многое объясняет «им» ее фамилия Иоффе. Ну и пусть себе объясняет дальше.  
Вообще, я тут только и делаю, что пишу, какие красивые у меня были предки, отсюда может возникнуть иллюзия, что я сама писаная красавица. Ничего подобного. Красавицей я себя никогда не считала. Может, потому, что слишком хорошо знаю свои недостатки… 
А дядя Феликс незадолго до смерти сказал: «Яночка, как же мне жаль твоего папу. Красавец был и редкостный умница. И на что он потратил свою короткую жизнь? Научный коммунизм преподавал, ну это ж надо!» 
Мы с дядей Феликсом еще по скайпу общались. Он сам освоил компьютер и вышел в эфир. Выглядел он на мониторе как библейский патриарх.
 
21 января 2017
Вчера вечером вдруг ощутила страшную усталость, даже подумала, что заболела. А потом поняла, что усталость вызвана хождением в прошедшее время. В музеях ведь тоже устаешь. Прошлое вязкое, как болото, по нему бродить сложно.
Еще вчера по дороге домой две частушки всплыли из 1946 года.
 
Офицер, офицер, хромовы сапожки,
Подари один ремень мне на босоножки.
 
И: 
С неба звездочка упала прямо милому в штаны.
Оторви хоть все на свете, только б не было войны.
 
22 января 2017
По поводу последней частушки. Все не так просто. В бытность мою редактором «Севера» дед один из Приозерска постоянно рукописи присылал. Александр Копылов. Образование у него было всего семь классов, работал он плотником, и никто специально писать его не учил. Вдобавок рассказы у него были в основном эротического содержания, другие темы его не вдохновляли, иногда вообще в откровенную пошлятину уходил, потому что сам не умел отделять зерна от плевел. Однако кое-что ему все-таки удавалось. Сквозила порой в его сочинениях такая сермяжная правда, которую человек, начитавшийся классики, и постеснялся бы доверить бумаге, однако благодаря именно наивному бесстыдству кое-что проясняется в вопросе секса на войне. Ну, в том, что секс на войне был, уже никто не сомневается, об этом написано достаточно. Но вот Копылов написал военно-эротический роман «Миколай – крестьянский сын», по сути очень целомудренное произведение, хотя секса в нем с избытком. Главный герой букву «Н» не произносил, поэтому и Миколай, деревенский кузнец восемнадцати лет от роду, которого призвали в первые дни войны. Крестьяне эту войну воспринимали как что-то с неба упавшее на их бедные головушки. Тут самый разгар полевых работ, а мужиков вдруг на войну погнали. И госпиталь уже калеками наполнен, а врачи и медсестры осматривают на комиссии новое пополнение. Парни деревенские все крепкие, молодые, красавцы как на подбор, им бы только гулять, а их на верную смерть отправляют. И ведь понятно, что если и вернутся, то калеками без ног-без рук. Медсестры с ними скоропалительные романы крутят, чтобы только забеременеть, а потом в мужья себе калек из госпиталя берут. С калеками, может, еще детей приживут, но красавчики-то чтоб не сгинули без следа. Сами погибнут, так пусть хоть дети останутся и род продолжат. Миколай-крестьянский сын потом через всю войну до Берлина добредет и неизменно во всех городах и весях женщины, не исключая полячек и немок, будут хотеть от него детей. Их мужей на войне убили, но дети-то пусть родятся красивые, сильные, как вот этот солдат… 
Мне, кстати, в связи с этим вспомнился рассказ бабы Стефы, как в Кронштадском госпитале осматривали новобранцев Первой мировой. Стоят себя рядком голые. Срам прикрывают, а врач с сестрами мимо них прохаживается, подбадривая: «Вот стоят Аполлоны…» И правда ведь Аполлоны, и тоже на смерть отправляются, и все это понимают. Однако нравы тогда были строже, а может, просто никто так и не написал, как оно там было. Потому что в те времена писали люди в основном образованные, а люди простые разве что хозяйственные записи вели, ежели писать умели. Поэтому мы и не знаем, что именно они думали, когда их на Первую мировую призывали. 
В общем, опубликовали мы тогда, в 2005-м, военно-эротический роман Александра Копылова. Мне потом незнакомые люди звонили, рассказывали, что вот случайно в журнале прочли и захотелось им высказаться, потому что они сами во время войны родились. Отцы их либо погибли, либо вообще мимо проходили, однако главное, что дети все-таки на свет появились и сейчас живут.
Журнал «Звезда» Копылову за этот роман премию выдал – цветной телевизор. И в Союз писателей Санкт-Петербурга его тут же приняли. А в Приозерске ему еще и квартиру дали. Успел он последние годы в новой квартире пожить, до сих пор-то в деревянной доме жил, который сразу войны его брат Николай построил, кузнец. 
А у нас местные писатели, писательши в основном, крик подняли, что это, мол, оскорбление памяти павших. И что на войне все совсем не так было, они книжки про войны читали, оттуда и сведения. Говорю, распространен у нас на Севере такой жанр устного народного творчества – воп.
Вообще, какая там мораль во время войны? Убивать людей, получается можно, еще героя дадут, а вот рожать безотцовщину, что же, нельзя? Нет, товарищи. Там какие-то другие механизмы включаются, генофонд спасать надо, а значит, и страну. Потому что война – это в первую убийство молодых здоровых мужчин, которые должны оставить потомство, а они не успеют никого оставить после себя, прежде их убьют. Поэтому и получается, что очень даже целомудренное произведение Копылов написал. 
Он еще рукописи свои мне завещал, потому что родственникам они непотребны, редакциям толстых журналов тоже. Некоторые я в Национальный архив передала, потому что в них тоже история нашей страны записана, а некоторые так и лежат у меня дома. На днях только наткнулась на повесть о послевоенном колхозном строительстве и о том, как на лесоразработках народ выживал, как молодые вдовы выходили замуж за стариков, потому что мужчины все были нарасхват, а детей молодухи приживали от сексуально озабоченных деревенских подростков. А такой подросток, глядя на старика мужа, думал: «Ну, евоные сперматозоиды уже померли, а дети-то ей нужны». Это буквальная цитата, кстати. Пошлятина, конечно, но народ-то в результате выжил. 
В Кочкоме, насколько я понимаю, царили строгие нравы, однако с оттенком ханжества. Главное – замуж выйти, а там уж все шито-крыто, как мама любила выражаться. Что там во время войны происходило, мама, повторюсь, почему-то не помнит, а помнит только Победу. Ей тогда тринадцать лет было, и она училась в интернате на той стороне канала. Когда в интернате узнали, что Германия капитулировала, всех детей отпустили домой. А поскольку транспорта на тот берег не подвернулось, мама и еще один мальчик решили идти по льду. Лед в начале мая был уже ноздреватый, рыхлый, местами с промоинами, поэтому в особо опасных местах мама плашмя на портфель ложилась и, отталкиваясь руками, потихоньку продвигалась вперед. К вечеру все-таки добрались. Отругала ее тогда баба Настя хорошенько за пальто испорченное и за портфель, а что Клавка ненароком утонуть могла – ну так ведь не утонула. Тем и запомнилась Победа.
По окончании седьмого класса, когда ей исполнилось четырнадцать лет, мама поехала в Петрозаводск поступать в музучилище. Петрозаводск после войны, конечно, лежал в руинах, но восстанавливался очень быстро во многом благодаря тому, что был еще столицей союзной республики.  Улицы застраивались ансамблево, а не абы как, поэтому по центру нашего города до сих пор приятно пройтись. Финский язык повсеместно внедряли не только в процесс обучения, но и в сознание как таковое. Названия улиц были на двух языках, как и названия магазинов, я еще помню надпись «Liha – kala», то сеть мясо-рыба над входом в магазин на ул.Свердлова. Ее, конечно, скоро переиначили в «ни рыбы, ни мяса». Паек при социализме действительно был скудным, и сперва говорили, что это последствия войны, а потом – тоже войны, но холодной. 
В конце сороковых даже в русских букварях присутствовали финны: «Ирма и Пекка ходили на рыбалку. Ирма поймала карася, а Пекка щуку», на улицах еще говорили по-фински. Во-первых, кое-кто из финнов все-таки выжил во время репрессий конца тридцатых, потом, после войны ингерманландцам разрешили селиться в Карелии, финский был и литературным языком для писателей-карелов. Это была странная отдельная цивилизация внутри советской Карелии, и я еще застала ее на излете. 
В конце сороковых вдобавок началась борьба с космополитизмом, жертвами которой стали в первую очередь евреи. В Петрозаводске к ним относились лояльно, как и ко всем гонимым. Вдобавок в петрозаводских вузах не брали взяток, поэтому к нам охотно поступали учиться студенты со всей страны. Преподавательский состав расширялся, открывались новые кафедры.
Папа окончил ЛГУ с красным дипломом еще при товарище Сталине. Больших претензий к нему никто не предъявлял, однако и как сына врага народа его на работу не брали и даже никуда не распределили. А тут как раз потребовался преподаватель философии в Петрозаводском пединституте, ну просто позарез – кадры-то в основном ЛГУ поставлял, и папу как никому не нужного выпускника пригласили в Петрозаводск. Поезд привез его еще на старый вокзал, деревянный фасад которого украшала надпись Petroskoi, оттуда до центра города было километра три. 
Что думал он о своем назначении? О журналах «Звезда» и «Ленинград», об арестах и расстрелах, которые продолжались на фоне восстановления городов и строительства новых электростанций. Во что верили выпускники философского факультета ЛГУ? В то, что учение  Маркса, всесильно, потому что оно верно, оно полно и стройно  и т.д.? Папа был умный. Он не мог слепо тянуться к грядущему коммунизму, как росток картошки в погребе. И до сих пор не знал, что стало с его отцом. Но и не знал другой жизни, кроме жизни при социализме. 
В 1954 году в Петрозаводск переехала баба Стефа. Потому  что в связи со строительством Волжской ГЭС и предстоящим затоплением Куйбышевский Затон вместе с заводом и пристанью решили перевести на правый берег Волги, в залив у села Кирельское. Под тем же названием он там располагается и сегодня. Так или иначе пришлось покидать насиженные места. Прощаясь с Волгой навсегда, баба Стефа бросила свой корсет с обрыва в волжские волны. Артистка была, ну.  
В 1956 году деда моего наконец реабилитировали. Не было в его действиях состава преступления. 
В июльской газете «Ленинская правда» по соседству с передовой  «О преодолении культа личности и его последствий» забойные лозунги типа «Дадим тысячи тонн бумаги сверх плана!», обязательства коллектива колхозников Харлу, а также сообщение о том, что 8 июля начинается спартакиада Карело-Финской СССР. 
Мне рассказывали, что на открытии этой спартакиады ряды спортсменов должны были пройти мимо трибуны с партийными лидерами и прокричать приветствие на финском языке. А финского никто из них не знал. Тогда они придумали кричать: «Ruokatavarakauppa! Hur-ra-a!» Ruokatavarakauppa – это продовольственный магазин, но звучит красиво и хорошо кричится. Сейчас этот возглас можно трактовать также как выплеск бессознательного, то есть отчаяния, вытесненного в бессознательное, потому что до изобилия на прилавках было по-прежнему далеко. 
Еще в той же газете есть жалоба доярки М. о том, что работает она очень хорошо, надои растут, в прошлом году ее даже отправили на Всесоюзную сельскохозяйственную выставку. Однако кое-кому в колхозе ее работа не нравится. На собрании двое колхозников заявили, что якобы она подливает в молоко воду, вот надои и растут. А жены их распространяют о ней по деревне сплетни. А председателю колхоза до этого  дела нет. И райкому партии тоже.
Раньше люди хоть в газету могли пожаловаться, а теперь куда? Правда, некоторые до сих пор требуют в нашем отделе Конституцию Карелии, адреса и телефоны каких-то руководящих органов, как будто кому-то там есть дело до нас, маленьких. 
 
23 января 2017
 
Сегодня я выходная,  сижу дома в одиночестве. Странное ощущение, когда никуда не надо торопиться, разве что вывести собак. Взялась было за лоскутное одеяло, да машинку заклинило, видно, она от меня устала. 
 
24 января 2017
Второй день свободного полета. Странное медитативное состояние на фоне огромного снега, который с самого утра сыплет, завинчиваясь спиралью. Такое же вихреобразное состояние души, как будто меня саму закручивает и уносит. Съездила навестить Даньку. На Ленина на доме, в котором некогда жил Рождественский, наконец спокойно разглядела плакат с его портретом и надписью, что он здесь некогда жил. Заодно зашла в цветочный магазин в подвале, наткнулась на семена декоративной капусты, за которой давно охотилась. Она цветет огромными зелеными розами, причем не боится заморозков, нужно будет обязательно высадить. Едва зашла в свой бывший подъезд,  сразу выдернулась строчка "Здесь, наверно, она никогда не жила". Раньше мне часто снился сон, как будто я открываю дверь подъезда, а подъезд не мой, я его не узнаю. Наверное, меня во сне заносило в параллельные миры и требовалось несколько раз открыть входную дверь, чтобы попасть именно в свой дом, подняться в свою квартиру. А теперь вот именно "что прошло, то прошло", и главное, что ничего лучшего-то не состоялось.
Сегодня «Республика» пишет, что официальный сайт ЦРУ опубликовал множество файлов своих осведомителей, которые работали в СССР в основном после войны. Весьма вовремя. Я, выходит,  в ногу с ЦРУ шагаю.
Вот, например, описание гостиницы «Северная» в 1954 году. «Гостиница и ресторан «Северная», каменное пятиэтажное здание, построенное в 1947 году… Здание оборудовано бомбоубежищем с вакуумными дверями. Гостиница пользуется спросом, и устроиться туда не просто. Кровать в общей комнате стоит семь рублей, отдельная комната — от 18 до 25 рублей. Чтобы снять номер, нужно заполнить бланк, где необходимо указать место работы или службы. Затем нужно передать администратору разрешение на пребывание. Платить нужно заранее, при выписке горничная оформляет квитанцию, где указано, что все в номере оставлено в порядке. На рецепции нужно отдать квитанцию администратору, она вернет вам разрешение. В комнатах есть телефоны, но телефонных книг нет…»
Про такси в Петрозаводске в шпионском докладе сообщается очень подробно: «…Небольшой киоск. Рядом стоянка такси. Светящаяся вывеска, на которой изображен автомобиль «Победа» с надписью на русском и на финском «закажите такси». В городе по крайней мере двадцать таксомоторов. Единственное различие такси от обычного автомобиля — знак на лобовом стекле. Он сообщает, занято такси или свободно. Источник сам заказывал авто от Петрозаводска до Пряжи. Ни удостоверения личности, ни имени у него не спрашивали. Проезд обошелся в 120 рублей. Если бы ехало четыре человека, то каждый бы заплатил по 22 рубля. В городе такси стоит два рубля за километр…»
«… Дорога из Петрозаводска в Олонец (80 миль на юг от города) находилась в стадии ремонта. К лету 1953 года ее сделали до Пряжи. Заасфальтировали 22 километра. К 1953 году по проекту ремонт должен был быть проведен до Матросов, однако вряд ли его завершат: заключенных, которые были привлечены к работам, выпустили на свободу по амнистии».
Сейчас дорога до Матросов, по крайней мере, заасфальтирована окончательно. Но боковые ветки до сих пор в безобразном состоянии, это и без ЦРУ всем известно.
Однако меня удивляет, как шпионы все-таки умудрялись шпионить, все иностранцы же были под неусыпным наблюдением. Хотя ничего особенно секретного в их наблюдениях и нет. Вообще, на улице иногда попадаются люди как будто занесенные к нам из другого времени со шпионской миссией. Их заметно по одежде. Прошлой весной я видела в магазине вроде очень хорошо одетого мужчину, но в то же время и очень старомодно. Длинное светлое пальто с поясом, светлая шляпа, круглые очки и широкие штаны. Он с интересом разглядывал витрины. Если предположить, что человек оделся на барахолке в стиле ретро, то одежда была бы хотя бы слегка поношенная. А тут – с иголочки, как будто его тщательно одевали по журналу мод. Только вот мода  пятидесятых прошлого века. Наверное, те, кто его отправлял в экспедицию, не придали значения такой мелочи, как мужская мода. Она ведь довольно стабильна, в отличие от женской.
В 1956 году Карело-финская ССР была преобразована в Карельскую АССР. Если бы этого не случилось, то в 1991-м она бы стала независимым государством, как 15 подружек, украшающих фонтан Дружбы на ВДНХ.
 
 

Комментарии (0)

    Вы должны авторизоваться, чтобы оставлять комментарии.