Выпуск № 1 - выходит с апреля 2016 г.
Рукописи присылать по адресу:
jana.zhemoitelite@gmail.com
Авторизация
/
Регистрация
Литературно-художественный журнал Союза молодых писателей «Северное сияние». Главный редактор: Яна Жемойтелите (при участии Сергея Пупышева)
Живой уголок
Владимир Эйснер hодился в 1947 в Омской области. Учился в Пятигорске. Бывший полярник. Работал метеорологом на островах в Ледовитом и охотником-рыбаком на Таймыре. Участник походов на Полюс и пр. экспедиций в российском секторе Арктики. Дети. Внуки. Рассказы и повести.Финалист премии "Ясная Поляна 2016".
 
 
Пролог
 
Над крутым обрывом реки Огненной лежит громадный плоский камень. 
На камне – смотровая вышка с «гнездом». 
В гнезде – чурбан вместо стула.
На чурбане стоит мальчик лет восьми в чуть приподнятом накомарнике и, положив локти на ограждение, смотрит в большой «взрослый» бинокль.
По воде скользит лёгкая рябь, и весь широкий поток покрыт множеством сверкающих солнечных зайчиков. Кажется, ещё немного – и вода загорится. 
Далеко-далеко, напротив солнышка за поворотом, плывёт среди золотых зеркалец чёрный кораблик. Расстояние так велико, что и в бинокль это всё равно кораблик.
Но зато видно полоску надписи на борту. Мальчик чуть трогает колёсико резкости и полоска распадается на пять буквочек. В начале крупно шагает «А».
Значит, ур-р-р-р-а! Это рыбозаводской буксир «Алмаз». Каждую неделю он приходит из города забирать рыбу и везёт соль, муку, чай, сахар, доски и гвозди. А также почту. На буксире капитан – дядя Игорь. На этот раз он, наверняка, везёт письмо от мамы! 
– Найда! За мной!
Мальчик соскакивает с чурбана и, прыгая со ступеньки на ступеньку, устремляется вниз по лестнице. Рядом с ним скачет большая немецкая овчарка.
 
1. Буксир «Алмаз»
 
На буксире всего трое: капитан Игорь Зотов с женой Риммой и матрос Алёша Жилкин, высокий худой парень в новой тельняшке и потёртых штанах из парусины.
На повороте скалистый мыс вдаётся в реку, русло здесь сужается, поток проходит по каменной «трубе», течение усиливается и вода за бортом как бы закипает.
Но капитан крепко держал штурвал, а левой рукой то и дело подносил к лицу бинокль.
– Римма Юрьевна! Несите камеру, олешки плывут! – Алёша, стоявший на носу буксира, обернулся и помахал рукой.
Женщина взяла фотоаппарат и встала рядом с матросом.
Реку пересекало огромное стадо диких оленей. Вытянувшись длинной вереницей от берега до берега, они издали казались плывущими кустами из-за целого леса тёмных, не окостеневших ещё рогов, с длинными кривыми отростками.
Когда буксир подошёл ближе, стали видны чуть выступающие из воды спины животных и чёрные испуганные глаза.
Римма перестала щёлкать затвором фотоаппарата и бросилась в рубку:
– Игорь! Сбавь обороты, не дай бог задавишь красавца рогатого!
– Уже сбавил. Больше нельзя. Течением на камни выдавит!
– А как же...
– Они не глупые, щас отворачивать станут.
И действительно, ближние животные стали притормаживать, насколько это возможно в быстрой воде, и отворачивать в сторону.
Живая верёвка разорвалась, и в эту калитку медленно прошёл буксир, никого из оленей не задев, не покалечив. Лишь нескольких телят с матками отнесло течением вниз по реке, но и они без проблем выбрались на берег, отряхнулись и устремились по следам стада.
Римма поспешила на нос кораблика и стала снимать новый для неё пейзаж.
Километрах в пяти ниже по течению открылись постройки рыбацкой «точки», как называют на Крайнем Севере малые, в несколько домиков, промысловые деревушки. Километрах в трёх ещё ниже по течению, тоже на крутом берегу, – изба метеостанции с большим красно-белым шаром на крыше, домики-склады поменьше и мачты радиоантенн. И, наконец, на ближнем скалистом мысу, который только что проехали, высились среди малорослых лиственниц несколько зданий научно-исследовательской станции заповедника «Край леса».
– Это наш «живой уголок», Римма Юрьевна. В солнечный день, как вот сейчас, красота, хоть кино снимай, – не без гордости заметил Алёша.
– А почему такое странное название?
– Это то мы так между собой говорим, потому что сто километров на юг от этих трёх «точек» и двести километров на север ни посёлка, ни чума, ни дома — хоть шаром покати.
– Хм-м... Но кочевники ведь есть в тундре?
– Так они сёдни здесь, завтра там. Да и мало их в этом районе: семей десять всего.
– Вона что! А строились люди рядом, чтобы в гости ходить?
– Ну а то как? Радио ж не было, а поговорить хочется. Первыми тут рыбаки «окопались». Лет сто или, может, двести тому. Старики говорят, поначалу три голомо  стояло на берегу. Потом стал ещё народ прибывать, рыбное ж место, богатое. Стали строить настоящие избы. Оленя дикого тоже били, мясо на зиму запасали. Перед войной метеососед рядом появился, а заповедник всего лет десять как на краю тайги станцию поставил. 
– А что, олень каждый год такими массами плывёт через реку?
– Разве это масса! Настоящий ход ещё не начался. А пойдёт — картина! Столько рогатых бошек на реке — воды не видать! Заповедные мужики говорят, мульён его или больше. Точняком-то не посчитаешь.
– Надо же! А чего они так?
– В лес бегут, в тайгу. Прятаться от зимних ветров. В тундре-то нет укрытия, а метели здесь — батюшки светы! Так вы впервой у нас?
– Да. К мужу приехала. Глянуть, чего это он так к Северам прилип. Отпуска толком не отгуляет — назад спешит. А тут и, правда, красиво. И солнце два месяца не заходило, два месяца день, чудно мне. Всё не опомнюсь никак.
– У нас ха-р-рашо-о! Тока зимой два месяца солнца нет, а так можно жить!
 
 
2. Знакомство
 
Буксир сбавил ход и стал подворачивать к берегу. На причале народу не густо: с десяток молодых мужчин, две женщины и седобородый дед. Все в накомарниках, что придавало встречающим странный сказочный вид. Рядом с дедом стоял мальчик лет восьми в красной клетчатой рубашке, с ножом на поясе и собакой у ноги.
«В красной рубашоночке, хорошенький такой!» – вспомнилась Римме лихая цыганская песня. Собственно, из-за этого дитя она и приехала сюда. И вот сейчас предстоит сообщить ребёнку, что письма от мамы всё нет как нет. «Тяжело это. Пусть Игорь сам расскажет».
Между тем,Алёша закрепил причальные концы и выдвинул трап. Как только буксир потерял ход, тучей налетели комары. 
Римма и Алёша поспешили надеть накомарники, а капитан храбро плеснул на ладонь одеколон и растёр синеватой жидкостью лицо – тоже помогает. Взял подмышку большую картонную коробку и вместе с женой спустился на берег.
Мальчик сразу шагнул навстречу:
– Привет, дядя Игорь, пришло письмо? 
– Нет, Иван, не было пока. Может, на почте затерялось, может она адрес поменяла или уехала куда. Но мы ещё написали. На этот раз такое, на которое сами почтовики должны ответить, вручено или нет. Просто надо ещё немного подождать, Иван. Вот тебе подарок от нас! – и Зотов переложил ребёнку на руки большую картонную коробку, которую мальчик, мельком глянув, поставил рядом с собой и положил на неё руку: картонка была ему до плеча.
– А что же так долго? Ты же самолётной почтой отправлял. Это должно быстро, – голос малыша дрогнул, и слёзы выступили на ресницах. – Я всё жду и жду, – мальчик горестно прикусил губу и добавил слышанное от взрослых: – Уже все жданки прождал...
Капитан тяжело вздохнул:
– Ты же знаешь, там другая страна. И почта там другая и законы, и время. Но как только мама получит наше письмо — непременно ответит!
– И приедет?
– Я думаю, да, сразу приедет!.. – А ты, гляжу, окреп и вытянулся! Вот сейчас управлюсь с делами и приду к вам в гости. Станем у косяка и черканем карандашом. Сдаётся мне, ты на целый палец подрос! А это вот тётя Римма, жена моя. Никогда печёночки оленьей не пробовала, представляешь? – и капитан хитро подмигнул мальчику. – Знакомьтесь, и можешь ей «ты» говорить, так лучше.
Мальчик долго и внимательно вглядывался в лицо женщины большими серыми глазами, затем подал ей руку.
Римма не спешила отпускать детскую ладошку. Собака подошла, обнюхала гостье обувь, недовольно залаяла.
– Свои, Найда, свои!
– Что-то пить хочется, Ваня. Вода есть у тебя?
– Чё ж нет? Есть, конечно. Только я не Ваня, меня зовут Иван. Мы с дедушкой вместе с рыбаками работаем. Мы – самые главные: мы кашеварим! Пойдём! – и подхватил картонку на руки.
Иван и Римма стали подниматься на берег, собака то и дело, клацая зубами на комаров, поплелась следом. 
Зотов обернулся к деду и, после приветствия, сходу взял быка за рога:
– Никанор Зосимыч! Мы с женой хотим усыновить сироту. И вот, чуть не забыл: табачок ваш любимый, – и капитан передал старому рыбаку пачку трубочного табака.
Дед Камов печально глянул на капитана и взял его за локоть:
– Это, паря, с бухты-барахты не делается, – и мужчины медленно пошли вдоль берега.
 
Глава 3. Не поварёнок, а повар
 
Перед рыбацкой избой — небольшой костерок. Иван сорвал пучок травы и бросил в огонь. Густой дым встал над костром. Мальчик взял гостью за руку, вместе с ней покрутился в дыму, а потом ещё похлопал женщину ольховым веничком по спине.
– Так надо, тётя Римма, пусть отвянут комаровичи, а то на одежде их занесём, и спать не дадут.
В просторной избе посредине печка, у окна стол, вдоль стен лежанки. На подоконнике рация, над окном часы.
– Может, вам чаю? – Иван осторожно приложил ладошку к пузатому боку чайника и тут же отдёрнул её, – горячий ещё прегорячий, самое то!
– Можно, – Римма, не в силах больше сдерживать желание прикоснуться к ребёнку, легонько притянула его к себе и прошептала на ухо: – У меня и шоколадка есть!
– Правда? Тогда и я чаю. Гляну коробку — и чаю.
В картонке оказался большой жёлтый экскаватор с красным ковшом и чёрными колёсами. В кабине – плотный пакетик.
Иван осторожно вытянул его и открыл.
– Ура! Морские камушки! Дядя Игорь знает, что я люблю морские камушки! Попробуйте, тётя Римма, они в сто раз лучше шоколада!
Отсыпав женщине полную горсть конфет, Иван бросил одну и себе в рот, запихнул экскаватор обратно в коробку и задвинул её под лежанку. Налил в стакан с подстаканником чаю и пригласил гостью к столу:
– Вот в баночке сахар, если любите, а мне пора печёнку жарить. Щас парни на обед придут, мясо и каша готовы, а печёнка только горячая хороша.
С этими словами мальчик приложил к большой кастрюле на плите толстые рукавицы-прихватки и, крепко уперевшись в круглый бок посудины, обеими руками отодвинул её в угол. Поставил на плиту сковородку и налил в неё масла. Подбросил в топку дров. Достал из-под лежанки дощатую приступочку в три ступеньки, очевидно, сделанную специально для него, придвинул её к столу, взошёл на верхнюю ступеньку и снял крышку с большой жирно блестевшей миски, аляповато раскрашенной красными и жёлтыми полосами.
Взору Риммы предстали коричневые пласты оленьей печени, нарезанные кусками с детскую ладонь величиной.
Дальше пошли такие действия, что Римма и про чай забыла.
Мальчик насыпал муки из пакетика в широкое деревянное блюдо и обвалял куски в муке. Закончив это дело, ополоснул руки под рукомойником и перетащил лесенку к печке. Выложив на раскалённую сковородку шипящее мясо, встал на верхнюю ступеньку с двумя вилками в руках и принялся переворачивать куски с боку на бок.
Увидев, как закачалась под ногами малыша хлипкая приступочка, Римма решительно шагнула вперёд и встала у дитя за спиной.
– Тётя Римма! Вы, правда, никогда не пробовали оленьей печёнки? Берите там тарелку из шкафчика, положу вам свежины, охотник наш, дядь Илья Коннов, этим утром добыл.
– Мы завтракали на «Алмазе», Иван.
– Завтрак не считово, обед уже! Давайте, давайте, не стесняйтесь, печень тока горячая хороша.
– Иван, ты же сам хотел чайковать?
– Замотался, погожу. Вместе со всеми, тогда. Наши не любят, когда придут, а не готово. 
– Неуж ругаются? – Римма поймала себя на желании разговорить малыша.
– Нет, никогда. Только хмыкают: хм, хм. А по глазам же видно, что недовольные. И будешь недовольный. Поработай-ка, потаскай сети, пошкерь  рыбку, посиди на вёслах — притоми-и-шься! А придёшь — и кушать нет. Так нельзя! Один раз опоздаешь сготовить – навек эти «хм» запомнишь!
– Навек, говоришь?
– Ну.
– А разве дед Камов не помогает тебе?
– Как же нет? Помогает. Он – супы, каши, посуду мыть. Я — мясо-рыбу жарить, печку топить, золу выгребать, дымокур держать. Работы-и! Продыху нет.
Найда хорошо помогает. Дедушко ей тележечку на колёсах от детской коляски сделал, и мы с ней за дровами ездим. Вот та-ак нагружу — тащит хоть бы что!
– Погоди, Иван, какие дрова, когда здесь тайга заканчивается? Последние деревья на мысу видела, там олени плыли и прямо возле домиков заповедника на берег выскочили.
– Мы хворост берём на разжижку, тоже дрова. А брёвна зимой привозят, дед их «Дружбой»  пилит, а парни колют.
– Опять не поняла, Иван. Раз нет леса — ведь нет и хвороста?
– Кусты же есть по-над речкой. Карликовая ива, ольха, берёза. Оттуда берём. Всегда в кустах есть сушинки. Срубаю – и на тележку. По две ходки в день делаю, чтоб запас, если дождь.
– Ваня… Иван, а сколько тебе лет?
– Восемь, – быстро ответил мальчик, подумал немножко, приставил указательный палец левой руки к середине указательного пальца правой и добавил радостно:
– Вопше-то уже восемь с половиной! Я вот щас, в сентябре, в третий класс пойду.
– С половиной? – эхом отозвалась Римма и до боли сжала обеими руками край сиденья табуретки, преодолевая желание обнять и прижать к себе ребёнка за память о собственном детстве: и она так считала годы не целиком, а половинками, чтоб быстрее проходили, чтоб быстрее из детства — в юность.
– А в каком месяце ты родился?
Иван орудовал вилками на сковородке и ответил не сразу:
– В марте. Папа говорил, когда кончилась полярка , и стала нормальная ночь, тогда звёздочные рыбки на небе появились. Вот тогда, шестнадцатого числа.
– Повезло тебе: небесные рыбки рыбаку в самый раз!
0– Многие так говорят, а дедушко смеётся – случайность это. Нас, вона, три звена в бригаде, двенадцать штук мужиков, у всех разныи дни рождении, а все рыбаки. Ой!.. Это ж Найда в дверь скребётся! Повороши, тёть Римма, печёнку, я сбегаю в сенцы покормлю собачку. Уже приготовил, а забыл! Мы с дедом всегда её раньше парней кормим, такой закон тундры: собак раньше кормить.
Римма взяла у него из рук обе вилки, Иван спрыгнул с приступочки и исчез за дверью. Когда вернулся, опять сполоснул руки под рукомойником и взял из рук Риммы вилки: 
– А ты знаешь, какое мясо само хорошо собаке давать?
– У нас была собака, так я ей давала, что сами ели. Не обязательно мясо. 
– Так у вас, наверное, была домашняя собачка небольшая?
– Да, пуделёк был, Тагай. Не сильный, но добрый, игривый.
– А Найда — рабочая собака, овчарка. Хоть и не запрягают овчарок, но дед приучил её с щеночка, и она привыкла. Я сильно не нагружаю, а кормлю мясом от шеи оленьей. А знаешь почему?
– Трудно сказать… – Римма следила за мимикой мальчика и плохо слушала.
– В шейной части есть косточки-отросточки не грубые, не толстые. Между ними мясо. Это само хорошо. Собака же грызть любит, зубы точить. Конечно, не голая костомаха нужна, а с мясом, тогда интересно ей. Особенно кутята любят с косточкой играть: рычат, бегают, отбирают друг у друга. Уморы! Засмотришься. Бывает, так и заснут с костью в лапах. Ну, как тебе печёночка горячая?
– Очень вкусно, спасибо!
– А сырая ещё вкусней!
– О-о! Ты ел сырую печень?
– Папа и дед приучили, когда ещё маленький был. На вкус она как хлеб с маслом. Но наши не все любят,и дед велел жарить… Вот видишь, на часах обе стрелки вверху? Это полдень, двенадцать: успели, ура! Щас придут мужики. Ты побудь здесь, а я побегу на улку их сквозь дым водить да веничком охаживать, а то ленивые они, прут напрямик и комаров заносят, и закусают ночью, и не заснёшь от ззум-ззума над ухом.
Римма наблюдала в окошко, как четверо рослых мужчин нехотя покрутились в дыму, а Ваня, стоя рядом на толстом чурбане для колки дров, охлопывал им плечи и спины ольховым веничком. Одному курчавому брюнету мальчик даже поерошил волосы, выгоняя оттуда спрятавшихся кровопийц.
Подошли Игорь и дед Никанор. И над ними Иван проделал это действо, затем сам покрутился в дыму и через пару секунд появился на пороге избы:
– Парррни! Сёдни суп-шурпа, каша-перловка и жарена печёнка! Мяса кладём, сколь хочется, каши и печёнки тоже, а шурпы тока по кружке, потом чай.
Один из рыбаков, дед Никанор и «самый главный повар» перекрестились на икону в углу, остальные не посчитали нужным.
– Дедушко, можно к тебе?
– Валяй!
Иван мигом оказался на коленях у деда и притянул к себе тарелочку с кашей и парой кусочков жаркого на ней.
Римма заметила, что не только она, что все наблюдают за этой картиной: ребёнок на коленях у крепкого, пожилого мужчины, седая борода над детскими локонами, светлые ладошки рядом с загорелыми, жилистыми руками.
Подумалось, что если они с мужем уговорят мальчишку переехать к ним в город, а потом и усыновят его, то разом отнимут у этих, ничего не знающих кроме грубой работы мужчин, радость от общения с ребёнком, лишат их светлого лучика в жизни, обеднят её, омрачат.
Опоздали. У мальчика уже есть семья.
Но можно ведь раз в неделю, на выходные, скажем, приезжать. Ещё целый месяц до ледостава. Сказки ему рассказывать, по ягоды ходить, потихоньку привить ему любовь к чтению. Уговорить в город на недельку. Игрушки купить, обуть-одеть на зиму.
Через два месяца закончится сезон осенней рыбной ловли, и рыбаки уедут на материк до следующей весны.
И останутся сторожами на рыбацкой точке старик, ребёнок и собака. На семь месяцев, до весны. В полярную ночь, мороз и ветер.
И тотчас отогнала от себя эту мысль. Нет, не одни: ниже по реке метеостанция, выше по реке – кордон  заповедника. И там, и там люди. Всегда можно по рации переговорить, в гости сходить, новостями поделиться.
И потом… И потом, как только окрепнет лёд, опять можно приезжать, общаться. А на Новый год с подарками от Деда Мороза.
 
 
4. По ягоды. Медведица
 
– У нас тоже есть фотоаппарат! Только поменьше и батарейка села. Не снимает. Можно я в евонное окошечко загляну?
– Можно, что ж нет? Вот этот рычажок — зум. К себе — увеличиваешь. От себя — уменьшаешь.
– Почему зум? Это же комары так ззудят: «зумм-зумм-зумм-м!»
– Так говорят, когда надо увеличить, на что смотришь. 
Римма, Иван и Найда стояли у плоского камня на берегу, но на вышку не поднялись: и так открывался прекрасный вид на окрестности. Собака была запряжена в лёгкую тележечку на тонких колёсиках, на спине мальчика топорщился рюкзачок, Римма держала в руке пластиковое ведёрко для сбора морошки.
– Ой! Как здорово приближает! Прям бинокль! Далеко до метео, а видно, как рядом. Даже вот на ступеньках у белой будочки женщину видно. Наверное, тётя Соня Агапова!
– Часто бываешь у них?
– Раньше с Найдой чуть не каждый день бегали, а как медведица приходила, так дед не пускает ни с Найдой, ни фальшфейером  – никак.
– Ну-ка, ну-ка про медведя!
– Олень в этот год рано пошёл. И густо: стадо за стадом. Так и прёт через реку. Парни стали бить для заработку да туши в леднике  на крючки подвешивать, чтоб замёрзли. Много настреляли. А бутор  куда девать? А бутор некуда девать!
Тогда выкопали яму в низинке и туда бросали. А низинка та интересная: там пять штук лиственничек растёт. Вместе растут, совсем рядышком. Так им теплее, папа сказал. Границу леса едва видать, а они всё равно растут. Самые первые, получается, разведчики, вроде! А знаешь, почему не замерзают?
– Нет. Непонятно мне.
– То низкое место зимой снегом задувает. Совсем. И тепло им под снегом, и живут. Мы радуемся – настоящий лес! И ещё радуемся, что это у нас край леса, это у нас тайга начинается, а не в заповеднике, пусть не хвастают! А весной на лиственятах этих ярррко-зелёные лапочки вырастают и мы с дедом немножко, совсем понемножко, чтоб не больно им, отщипываем кончики и варим варенье. Кисленькое получается такое и свежими иголочками пахнет. Значит, много снегу – это не плохо для природы, а хорошо. Поняла теперь?
– Поняла, как не понять!
– В тот раз шли мы с Найдой по кустам, хворост собирали. И как раз уже морошка стала вызревать. Надоело мне хворост, стал я морошку брать — вкусная-а! Найду отстегнул, она любит мышей гонять. И пошёл я мимо той буторной ямы, она вонючая, кругом пошёл. Вдруг смотрю: шары катятся. Это медведица набила брюхо: живот, как шар, голова, как шар, и уши чебурашечные. А сзади ещё шарик – медвежонок еёный. Стою и смотрю: как подходит. А глаза не злые у неё, просто внимательные глаза. Как у Найды, когда щенится. 
– А что, уже приводила Найда щенков?
– Конечно, даже три раз приводила! И когда щенки у неё, то никого не пускает, даже на деда рычит и глаза злые делаются. А на меня не рычит и глаза не злые, просто внимательные глаза у неё. Вот так и медведица смотрела.
– И ты убежал?
– Нет! Я потом уже испугался, а сначала просто интересно было.
– А... Всё ясно! Найда её прогнала!
– Нет! Найда за леммингами  в сторонке рылась. 
– И что медведица?
– Подошла и смотрит. И шумно так дышит, будто корова в деревне, и нюхает меня. И медвежонок тоже. Говорю ей: «На тебе морошки, тётенька Потаповна!»
– И что?
– Она слизнула с руки ягодки. Тихонько так, горячим языком смахнула, не укусила. И пошла себе. И не оглядывается. И малой за ней. Оглядывается. Сядет, лапами себе глаза закрывает и башкой в стороны качает.
– Почему же так странно?
– А баловался просто! Я тоже так делаю: закрою глаза рукой и смотрю сквозь пальцы. И сквозь стёклышко люблю. Интересно так.
– И чем закончилось?
- Найда залаяла. А тут как раз наши парни бутор тащили. И стали кричать и вверх стрелять. И знаешь, что медведица? 
– Бросилась на собаку? Или на людей?
– А вот и нет! Она сразу медвежонку леща дала! Как будто он виноватый. Ка-ак дала ему леща по заднице – он так и покатился! И оба убежали в ту сторону, где лес растёт, где дома заповедника. Найда долго их гнала и лаяла, а потом прибежала и легла у ног, язык вывалила, а глаза весёлые. Это значит на собачьем языке: «Я храбрая, похвали меня!»
– И ты погладил собаку и с мужчинами домой вернулся?
– Погладил, да. Потрепал за уши. Хотел к нашим бежать, а ноги мягкие стали. И дядя Дима кучерявый, у которого комары в кольцах застреют, меня на плечи посадил, как маленького, и домой принёс.
– И дед ругал тебя?
– Не ругал. Сказал только: «В другой раз не забывай, что твоя защита на поясе висит».
– Это он что имел в виду?
– А фальшфейер же! – и Ваня хлопнул себя по ноге справа, где на брючном ремне, рядом с топориком, висел небольшой чёрный факелок. – Только колпачок снять и за верёвочку дёргнуть. Огонь такой сильный — любой зверь убежит. А я забыл… Правда же, тётя Римма, мама приедет?
– Конечно, приедет, Иван! И обрадуется, что ты уже такой большой и разумный мальчик!.. А теперь пойдём за морошкой, а то заболтались.
– Успеем, тёть Римма. Её много внизу. Зато здесь, вверху, хорошо. Ветер комара сдувает. Я знаю место богатимое там, за курумником . Опять придётся накомарники, ничё не поделаешь.
 
 
5. Сеноставки и Сашка Бумажкин
 
Римма Юрьевна дошла по склону горы до начала курумника, каменной этой реки, и остановилась, поражённая: хаотически наваленные глыбы все были с острыми краями и косыми, неровными поверхностями – некуда ногу поставить.
– Да ведь тут не пройти, Ваня!
– Я Иван, тётя Римма... Запросто! По камушкам прыг-скок, и нормально. А прошлой весной мой папа с рыбаками иные камненюки ломом подвинули, иные кувалдой покрошили. Сюда, сюда за мной иди, вот она, ровненькая, широкая, как на бережку от причала.
Неожиданно открылась щебенистая тропка. Найда с тележкой пошла впереди, а мальчик взял женщину за руку:
– А знаешь, почему мужики тропинку пробили?
– Чтоб ноги не ломать, не царапать, поэтому.
– Правильно! Наш рыбак Серёга Танков, лысый который, пошёл осенью на метео в гости. После первого снега пошёл. А посерединки между камнями засыпало, где ступать, не видать. Ещё и скользкий первый-то. И кусты мешают. Вот он прыг-скок, прыг-скок – и мимо! Ступню повернул набок, вот так: поперёк встала. Ну, чё делать? Он стал кричать. А горка, не слышно. Аж утром приполз. Ещё и кашлял потом: простыл… Вот видишь, как быстро мы прошли, а то прыгали бы, как пуночки . Щас Найду отпустим, за большим камнем костёрчик разложим, пока угли нажгутся, морошек наберём. Потом картошек напечём, на углях хлеб и мясо поджарим, дедушка положил, а потом я тебе таких интересных зверушек покажу — вааще! Батарейка не села?
– Нет.
– Классно! Вот такие фотки будут! А щас давай — дровеняшки для костра.
– Так у тебя спички с собой?
– Нет, зажигалка.
– И дедушка разрешает тебе огонь?
– Конечно. Я же по делу. Мущина всегда должен иметь при себе нож, огонь и верёвочку!
Вскоре за большим, в рост человека, валуном, на старом кострище разгорелся новый огонь. Иван уложил в него коряжек потолще и они с Риммой отправились по морошку.
Собирали рядом, в низинке. Брала ягоду в основном Римма. Мальчишка всё бегал подновлять костёр.
Женщина то и дело вскидывала голову, высматривая мелькающую то в камнях, то в кустах красную клетчатую рубашку.
После обеда, пока мальчик спал, она пыталась разговорить Никанора Зосимовича, но мало что выведала, дед отвечал нехотя и крепко, как от боли, зажмуривал веки.
Удалось лишь узнать, что мать ребёнка не умерла в родах, как утверждал Алёшка Жилкин, а просто оставила новорожденного отцу в гостинице аэропорта, а сама тайком улетела московским рейсом. Егор, дед Камов да две поварихи и вырастили малыша. Ребёнок часто болел. «Страху натерпелись за малого, один Господь знает, сколько. Иногда и ревмя-ревели все вчетвером...» Никанор набил трубку и вышел во двор: «Комарьё погоняю».
Заметив, что непоседа машет ей рукой, Римма подошла к костру и невольно улыбнулась: нанизанные на палочки румянились на углях кусочки мяса, ещё на одной палочке мальчишка поджаривал хлеб, поодаль стоял небольшой термос и две кружки. 
Отложив хлеб в сторону, Иван палочкой выкатил из костра два густо-чёрных камня.
– Вот картошины, пусть остынут, – сообщил шёпотом.
– Надо же! Я думала, ты пошутил!
– Тс-с-с! – и приложил палец к губам. – Можно кушать. Только будем тихо.
Они чуют запах, прибегут, вот увидишь!
– Кто они, Ваня?
– Я Иван… Сеноставки, зверушки такие.
– И не слышала никогда!
– По учёному – пищухи, а дед говорит: сеноставки.
– Так это суслики или хомяки?
– Не хомяки, не суслики, а маленькие зайчики с круглыми ушками.
– А почему сеноставками их?
– Сено на зиму запасают, как мы мясо-рыбу. Сгрызут травинков, сложат рыхлой кучкой, чтоб высохло, а потом под камни перетаскивают, прячут, чтоб еда зимой. И разговор у них свой: пищат-свистят. Где вкусная травка или враг, или малышок мамку потерял — всегда разный свист.
– Это ты всё сам разузнал?
- Нет. В заповеднике есть такой парень, Сашка Бумажкин, он всё про животных знает и говорит, что сеноставка умней слона: если ветер, она свои травинки камушком придавливает, чтоб не раздуло по сторонам. Так никто не умеет: ни коза, ни корова, ни слон. Одна только пищуха догадалась. Я очень люблю сеноставок. Поймал дитёночка ихнего и домой принёс, а дед меня наругал…
– А что ж так?
– Нельзя никаких звериных детей на руки брать, тем боле, если у костра сидел. Мамы ихние сразу чуют дым и со страху бросают своих детишек, и бедный сеноставчик, если маленький ещё и не научился сам траву есть, может погибнуть от голода.
– Вот как!
– Да. Но тот был уже немножко подросший такой. Я отнёс его назад и отпустил. И он сразу под камень юркнул. Я думаю, мама его поругала, но потом дала ему молока попить из сосочков на животе, как Найда щеночкам своим. Сашка Бумажкин говорит, зайчихи вообще не жадные. И своему молоко дают, и чужому. Попроси тока, не стесняйся. А пищухи же зайчихи, значит и они не жадные и, значит, живой мой пищёнок остался.
– А почему ты его так: Сашка Бумажкин. Это что дразнилка такая?
– Ну. Но не обижается. На самом деле ему фамилие Папирный. А Бумажкин прозвали, как он всегда за компютером сидит. И щёлкает там, стучит. И ррраз — нажмёт кнопку, и лист бумаги выскакивает! И строчки на нём, и картинки как в книжке! Просто чудо! Я всегда смотрю, как он кнопочки нажимает, и он мне иногда разрешает нажимать и на маленьком запасном компе играть, и я почти научился.
– Вот какие у тебя друзья замечательные!
– У них в заповеднике вопше интересный народ. Летом на лодках далеко ездиют и по тундре, и в горы ходят, а зимой на «Буранах» , но не так далеко. И ещё они в газетах пишут. С фотками и без, а Сашка Бумажкин сказки умеет и стихи. А когда приезжают к ним студентки на практеку с материка, так он на гитаре играет у костра и поёт… Ой! Стоп-ка! Смотри!
Из-под ближнего камня высунулся небольшой зверёк. Поводил мордочкой туда-сюда, тихо свистнул и скрылся.
– Не успела сфоткать?
– Нет.
– А ничё. Они любопытные, ещё придут. Ты встань у самого камня наготове. Если не шевелиться, то и пищатки ихние выбегут, – так же шёпотом объяснил Иван.
– А собака? Не бросится на них Найда?
– Она даже не смотрит в их сторону. Много раз пробовала — всё равно ушмыгивают. Под камнем не достать. Я щас и покормлю её, отвлеку.
Римма сделала десятка полтора снимков и присела на камень у костра. Но только взялись они с Иваном за шампуры с мясом, как прискакал крошечный сеноставчик и остановился возле самых углей потухающего костра, очевидно, почуяв необычное тепло. Найда изумлённо повернула голову набок и стала поднимать лапу, но Иван погрозил ей пальцем.
– М-м-м! – широко зевнула собака, вывалив красный язык. Зверёк вмиг шмыгнул под камень, но через пару минут уже пятеро зайчат принялись исследовать пространство под ногами людей у костра.
Римма сделал ещё несколько снимков и, довольная, зачехлила камеру. Ваня хлопнул в ладоши, и сеноставки исчезли в щелях между камней. Залив угли остатками чая из термоса, мальчик взял гостью за руку.
– Пойдём, тётя Римма. Скоро вечер, дядя Вася Тарасов из второго звена заведёт дизель недолго, чтобы свет-электричество, и чтобы все успели помыться, побриться, а мы на большом компьютере картинки посмотрим.
 
 
6. Метео, аэро и часы
 
Назад пошли не напрямик по тропинке, а опять поднялись на крутой мыс и остановились у камня с вышкой передохнуть. Иван снял накомарник:
– И ты снимай, тётя Римма! Холодает. Придавило комара.
– Иван, напрямик же ближе!
– А ничё, успеем. Я очень люблю отсюда кругом смотреть. Тут всё, как на ладони, скоро начнут на метео и в заповеднике окошки гореть, и звёздочки появятся, и луна. Бывает, кораблик плывёт или лодка. Издалекым-далека их видать, будто жуки на воде, а потом и слыхать. И погоду на завтра дед научил: если красный закат — нормальная, если жёлтый — холод, если солнце в тучу — дождь или снег.
– Ага, значит, завтра холодный день будет: желтоватый закат.
– Днём, наверно, не будет, разгуляется погода, а ночью вполне может морозок ударить, небо, вишь, чистое стало. И пусть: комар приужахнется. Надоел. Заметила, что меньше стало?
– И правда! Как хорошо без тряпки на лице! Чтобы это понять, надо сначала походить денёк.
– Тётя Римма, а ты чё, завтра назад уже?
– Муж ведь на работе у меня. И мне скоро. Уже устроилась. Вот последние деньки отпуска догуливаю.
– Так ты поварихой будешь на буксире? 
– Нет, они сами с усами. Матросят-кашеварят. Я в городе буду работать. В школе. Учительницей.
– Не надо в городе! К нам приезжай. На метео, в большой комнате, школа всехная для начальных классов, столы, доска и мел. Училка каждый год новая у нас, вот и приезжай теперь ты! Там три метеосемьи, три аэросемьи, детишек, наверное, штук шесть или семь. И я, и двое мальчиков с тундры. Мы в третий класс пойдём. Они ненцы, у них папа оленевод. Иногда приезжает, ночует на метео и нам сказки рассказывает. Заслушаешься его! Вот, думаешь почему на реке столько солнечных зайчиков-скобочков?
– От солнца и ветра, конечно.
– Это теперь, а в ранешные волшебные времена не было так!
– А как было в те чудесные времена?
– Тогда было много-премного зверей, а людей было мало. И как увидят люди друг друга, так бегут навстречу, улыбаются и кричат: «Ань, дорова-та!» И обе руки поднимают вверх и ладонями по ладоням стучат, здороваются. А потом костёр разожгут и чай пьют. И если понравятся друг другу парень и девушка, то делают свадьбу. И все пляшут со смехом и радостью. Улыбки их соскальзывали в воду и плыли на все стороны, и река запомнила. И так осталось. И кто посмотрит на солнечные зайчики, обязательно улыбнётся, поэтому они никогда не исчезают.
– Замечательная сказка! Надо бы записать.
– Сашка Бумажкин записывает.
– Так вас всего трое в третьем классе?
– Нет, еще в заповеднике двое девчонок-близняшек у директора ихнего. Ахтырские им фамилие. Тоже приезжают.
– Надо говорить «фамилия», Иван.
– Разве?
– Да.
– А наши все – «фамилие». И я так.
– Ты многие слова говоришь неправильно, Ваня: «вопше», «евоный», «еёный» и другие. Как слышал от взрослых. Но не беда, в школе выправишься.
– Мы все так говорим. И училка не ругает за неправильно... А ты интересно рассказываешь?
– Я думаю, интересно. У меня с учениками дружба. А ты книги читаешь?
– Да. У меня дома много и с папой покупали в отпуске, и парни привозят, и в школе меняемся. Но летом некогда: я на работе.
– Ах, эта работа!.. Ещё наработаешься за жизнь, – улыбнулась Римма, – скажи, а что такое «аэро». Метео я знаю – это которые погоду смотрят, аэро – это «Аэрофлот», а другие аэро не знаю. 
– Аэро — это аэрология. Та же самая метерология, только вверх идёт которая.
– Как это «вверх идёт которая»?
– Н-ну, погода же не только у нас. Она везде погода. И даже вверху, за облаками. Вот туда эти аэрологи свои приборы и запускают. А приборы им сверху морзянку стучат. Они сидят в наушниках, записывают, и все дела!
– Погоди, погоди! Как они за облака приборы забрасывают?
– Не забрасывают, они пузыри пускают!
– Час от часу не легче! Что ещё за пузыри такие?
Довольный, что удивил гостью, Иван громко рассмеялся:
– Я тоже не мог понять, зачем это взрослые дяденьки пузыри пускают. Думал, играются просто. Оказывается, работа такая. Но наши парни всё равно с них смеются. Разве это дело для мущины — пузыри пускать?
– А-а-а!.. вспомнила! Это называется «шар-зонд», а не пузырь. Ты всё перепутал, Ваня!
– Я Иван, тётя Римма! И ничё не перепутал, я своими глазами видел!
– И что же ты видел?
– Главные у них — газгены. Это два парня, которые газ делают. На работе они в масках ходят. Зимой привозят им бочки с чёрным порошком таким хрррустящим. Они наливают туда воды, размешивают, как дед кашу, и получается газ водо-рот. Этим газом надувают пузырь, только не ротом, а насосом, к пузырю привязывают беленький такой приборчик и отпускают. И приборчик им морзянку стучит. Они только наушничают, и всё.
– Вот видишь, Ваня! Всё-таки шар, а не пузырь!
Мальчишка вспыхнул, щёки так и загорелись краской, в глазах сверкнули искры и сжались кулачки.
– Тётя Римма! Зачем же мне вас обманывать? Ты это… Ты дубинку видела когда-нибудь? Такую, как у древних волосатых людей на картинке, видела?
– Причём тут дубинка?
– А притом, что пузырь этот поначалу похож на старую, морщинистую дубинку: вверху потолще, внизу потоньше. Вот за потоньше и привязывают они свой белый приборчик плоской верёвочкой.
– И что?
– И отпускают. И пузырь взлетает. Медленно так поднимается и всё раздувается, и раздувается, и в шар превращается!
– Почему же они сразу не надуют?
– А потому что лопнет и упадёт! И они про погоду наверху не узнают! А мало надутый он до-о-олго вверх идёт, и очень высоко-превысоко поднимается, и они всю погоду узнают. Вот какие хитрые эти аэрологи!
– Но ведь он всё равно лопается и падает, хоть и очень высоко?
– Конечно, лопается, когда невмоготу ему. Но приборчик уже успел всю погоду на морзянку перевести и вниз отправить, вот как!
– А на метео тоже такие чудаки работают?
– Не-эт. Они поделились. На аэро – мужчины, на метео – женщины. У них строго, аккуратно, никаких пузырей. Приборы всякие шумят-гудят, стрелки качаются, зелёные буковки по компютерам бегают, и даже есть такой прибор, который температуру пишет!
– Надо же! А зачем это?
– Н-ну, система у них такая… Ты видела, у нас градусник на косяке висит? 
– Заметила, как же!
– Вот. А они на градусник по-учёному говорят: «термометр»! Мы просто смотрим и понимаем, а они в приборчик ставят ленточку такую полосатенькую, и он температуру пишет!
– Неужели?
– Правда-правда! Мне тётя Соня показывала эту ленточку. Там ниточка чернилом нарисована, косая-кривая, вот как маленькие дети каляки-маляки рисуют. Я думал, это интересно, а неинтересно.
– Да уж… Почему тогда так строго у них?
– А так строго, что всё по времени. Тютелька в тютельку, минутка в минуточку, а временев у них аж четыре!
– Ой! И как не запутаются?
– Они привычные: система!
– Объясни, Ваня, ведь это же удивительно: столько времён! И у каждого четверо часов на руке?
– Нет! Они на стене! Вот как заходишь, так сразу большие круглые БЕЛЫЕ часы, точь в точь, как у нас, над окошком. И они показывают правдашнее, обыкновенное, настоящее время.
– Это понятно. Время надо знать.
– Конечно. А справа, рядом, ещё одни круглые, ЗЕЛЁНЫЕ, и на них московское время. Вот как по радио утром: «Говорит Москва! Московское время шесть часов»! А на самом-то деле десять уже!
– Я считаю, это правильно. Москва — столица. Надо знать.
– А деда Камов говорит: не обязательно. Главное — солнце. От него время на земле. Это москвичи нарочно воображают, нос задирают.
– Н-ну...
- Слушай дальше: слева рядом большие КРАСНЫЕ квадратные часы с толстыми стрелками, и они показывают МИРОВОЕ время! И знаешь, где оно начинается?
– На краю земли, где ж ещё!
– А вот и нет! Оно начинается… начинается… угадай, где начинается!
- Хм-м… А-а! В Санкт-Петербурге, вот где!
– А вот и нет! Оно начинается... Раз, два, три! Начинается в городе Гриниче!
– И не слыхала никогда про такой город!
– Есть страна Англия, и в той стране есть город Гринич. И там оно.
– Обидно, что не у нас.
– Нет, не обидно. Деда говорит, надо по справедливости жить. Они первые придумали, их и время.
– Это вопрос спорный, Ваня.
– Не спорный! У метерологов всё чётко: как учёные решили, так и будет! Но главное время у них не мировое, а ДЕКРЕТНОЕ!
– Ого! Разве и такое есть? 
– Конечно! Женщины часто на него смотрют. И календарик рядом повесили, и красным чернилом чиркают!
– И это время, небось, в громадных часах живёт?
– И опять нет! Это небольшие такие над компьютером, как лётчицкие у вертолётчиков. Они сразу день и месяц показывают. Сами чёрные, а стрелки белые. И есть ещё то-о-ненькая стрелочка с красным светящим кончиком. Она секунды тиктакает! 
– Вот как! Но всё равно непонятно, почему эти маленькие часы главнее мировых часов?
– Потому что по этим часам в декретный отпуск уходят! Но только учёные люди. А наши рыбаки никогда.
– Вот оно что-о-о… – Римма Юрьевна крепко прикусила губу.
– Обычное дело. Как длинная ночь закончится, только и разговоров про весну и отпуск. Все хотят в декретный, потому что длинный. Мальцевы в этот раз всей семьёй укатили. Ихний папа и мама, Алина и Таня. Мы с Найдой ещё до медведицы бегали на метео, письмо относили, которое пилоты просили передать. Тётя Роза Каримова, которая вместо них работает, прочитала и говорит: вот счастье коллегам: мальчик родился. Ходят с угла в угол, имя придумывают! 
– Ну, делов-то! Я бы сразу придумала! А ты?
– Я бы сначала с дедом посоветовался. Он всякие знает. Точно бы хорошее-прехорошее выбрал. И все бы радовались.
– Ой, Ваня! Заговорил ты меня до головокруженья! Побежали домой, и точно ведь похолодало враз. 
– Пойдём. Только помаленьку. Я тебе ещё много-премного не рассказал. У меня тут только Найда и всё. Она хорошая, но говорить не умеет. Мой друг, Сашка Бумажкин, в отпуске, весёлые газгены в отпуске, а наши парни очень устают.
– Газгены в отпуске? А кто же газ водо-рот добывает?
– Там два парня из Москвы на практике. Тренируются, значит. Дикие совсем: «Иди, иди, мальчик, тут детям нельзя!» И прогнали...
– А детишки на метео?
– В отпуске. Да и как с ними играть: девчонки-мелюзга, пять лет и семь. В куклы, что ли? Братан у них старший вображает много. Меня «малой» называет, а сам на лыжах не умеет, северянин комнатный!
– Погоди, ты же говорил, в заповеднике, у Ахтырских дети.
– Девчонки же и тоже в отпуске...
– Прямо беда.
– Ну. Есть у них брат, шесть лет. Крепкий да бойкий, я уже начал его учить жить и костёр разжигать, и свой бывший ножик ему подарил. И что ты думаешь? Приехала бабушка ихняя, заругала всех за «неправильную школу» и Ермолая этого забрала на материк в «правильную». И ты вот тоже хочешь уехать, тётя Римма.
– Ох, парень, будь моя воля, честное слово, осталась бы. Но ещё один раз приеду. Это точно. А учительницей не могу. Я для старших классов учительница, а не для младших.
– Так жалко… Но всё равно приезжай, будем гулять. Дядя Игорь ведь каждую неделю за рыбой приплывает, а теперь, наверное, будет два раз, потому много рыбы, и надо бочки и соль. И ты тоже можешь два раз. И пойдём на озеро, где балок . Дед будет кумжу  ловить, а мы янтарь собирать. Это очень интересно, янтарь собирать!
– Хорошо, Ваня, про янтарь и кумжу мне завтра расскажешь, а щас побегу, а то муж мой рассердится: ужин не сготовлен!
– Не рассердится. Я дядю Игоря давно знаю, он хороший!
Довольная, что победила в мальчишке упрямство, и он уже не настаивает на имени Иван, Римма наклонилась и поцеловала его в обе румяные щёчки.
– До завтра, Ваня! Я раненько приду!
– Мы тоже рано встаём! До завтра, тётя Римма!
 
 
7. Капитан, Иван и бык Балан
 
Римма простучала кроссовками по деревянному настилу буксира, спустилась в тесный кубрик на корме, где Зотов готовил ужин, и сходу повисла у него на шее:
– Вот спасибки, что уговорил меня ехать! Такой парень, такой парень, просто чудо золотое!
– Это ты про меня?
– Конечно, про кого ж ещё!
– Ну, тогда рассказывай свои приключения, а то я уже в бинокле дырку прожёг, ревнуючи!
– Звонит звоночек, рот не закрывается. Всё объяснит, на полочки положит. Если б не детский голосок, как со взрослым беседуешь.
– Это плохо. Дети-старики так на всю жизнь стариками и остаются.
– Да нет же! Подвижный, живой, любознательный ребёнок. Себя вспомнила и назад, в детство, захотела.
– Ну вот ещё!
– Я узнала, что бывают работящие сеноставки, шарообразные медведицы и озорные медвежата, которые на людей сквозь когти смотрят, как дети сквозь стёклышко. Узнала, что мы сейчас в таком месте находимся, где кончается тайга, что Сашка Бумажкин всё знает про зверей, что аэрологи пузыри пускают, а метеорологи на три времени живут!
– Как это на три времени живут?
– Система у них такая: на три времени живут, на четвёртое в декретный отпуск идут. А рыбаки в декретный — никогда, потому что неучёные. Вот! 
– Ты прям порозовела вся, и глаза сверкают! – рассмеялся Зотов.
– Игорь! Какие-то мы бездумные с тобой... Мне уже двадцать семь, тебе тридцать. Может, хватит для себя жить, может, пора аиста заказывать, пусть ребёночка в клюве принесёт?
– Я не против. Можно прямо сейчас ему позвонить, – и капитан притянул жену к себе и поцеловал ей руку.
– Ой, у тебя ж мясо подгорит!.. Меня совесть замучила, что с усыновлением этим сунулись. Дед Камов обиделся. Едва вытянула у него, что они вчетвером малыша поднимали. Скажи, как зовут поварих рыбацких? Побегу, поговорю с ними по-нашему, по-женски, про всё. 
– Это Марфа Андреевна и дочка её, Любаша. Дочь замужем за рыбаком. В пристройке ко второму дому живут. Для Андреевны пристроечку к пристройке пристроили. Но она всё у Любаши пропадает. Ты же недолго, ужин остынет.
– Три минуточки, Игорь, и — как лист перед травой!
– Знаем мы ваши листья...
Зотов вышёл проводить жену, и, когда она уже ступила на берег, крикнул вслед:
– Слушай, а сеноставки – это что за звери?
– Это такие шныристые каменные зайчики с короткими круглыми ушками. Они умнее слона, свистят и запас делают!
– Каменные зайцы? Свистят? И не слыхал никогда!
– Какие твои годы? У тебя всё впереди!
– Н-ну, з-заяц, погоди!
Римма рассмеялась, помахала мужу рукой и заспешила вверх по тропинке.
 
Минут через пять мужчина тоже спустился на берег и пошёл по кромке воды вверх по течению. В полукилометре от причала была тихая заводь, переходящая в овражек, буйно заросший иван-чаем, ивняком и осокой. Под лучами заходящего солнца остроконечные колонны цветов иван-чая светились пурпурным царским светом.
«Никакой аист не устоит перед таким волшебством!» – решил капитан и сорвал три крупных тяжёлых цветка.
 
Иван в это время сидел у себя за столиком и перелистывал альбом с домашними фотографиями. Было их не так много. Наскоро пролистав страницы с младенческими снимками, мальчик вернулся к началу, к большой цветной фотографии, где стояли плечом к плечу и держались за руки кареглазая девушка в пышном белом платье с фатой и букетом цветов и сероглазый мужина в строгом чёрном костюме и галстуке. Молодые люди улыбались в объектив, и было видно, что не понарошку они улыбаются, не в ожидании, когда «птичка вылетит», а действительно радостное счастливое мгновенье их жизни запечатлел фотограф.
Иван, как будто впервые, долго и внимательно разглядывал фотографию при свете настольной керосиновой лампы, затем соскочил со стула и с открытым альбомом подошёл к деду Никанору, который у другого конца стола пыхтел трубкой возле открытой форточки и скоблил мягкий камешек кривым ножом.
– Дедушко, на минуточку! Глянь, как похожи!
Дед Камов глянул поверх очков, поправил их, глянул ещё раз.
– Кто на кого похож? Не пойму.
– Так тётя Римма на маму! Правда же, очень?
Дед положил трубку на подоконник и взял в руки альбом.
– Да есть вообще-то, есть чудок… Лицо немножко, брови, подбородок. Если бы рядом поставить, наверное, и росточком…
– Вот же ж! Я как увидел тётю Римму, так сразу эту фотку и спомнил. Говорю ей: «Тёть Римма, повороши печёнку на сковородке, а я собаку покормлю». Положил Найде в чашку кусок, а сам быстренько сюда и открыл. И вижу: похожи! Вот бы… вот бы мама была! Уж точно бы подружились они, правда же дедушко, подружились бы?
Дед Никанор закашлял и положил трубку на край форточки, где специально для этой цели была прибита небольшая дощечка. Горькое слово, навсегда отделяющее живых от ушедших, однажды сказанное Георгием, стало табу в этом доме и больше не произносилось. И сейчас, когда Георгия не стало, тоже не хотелось это слово вспоминать.
– Конечно, тут и сумлениев нет!.. А ты молодца, что картинки в аккурате держишь и на солнце не ставишь, а то пожелтеют. Вона у тебя их сколько! И как малышком ещё был, и как рос-вырастал, и прошлого года с Егором на материке. Всё память тебе, как подрастать станешь, – и дед принялся переворачивать тяжёлые страницы, и хоть было это всё знакомо и сто раз просмотрено, всё же находил для каждой картинки новое шутливое пояснение, надеясь отвлечь мальчика и дать новое направление его думке.
– Во! А это что за бычара такой с кольцом в носу? – на пару секунд задержался корявый палец на последней странице и дед сделал вид, что, испугавшись, хочет захлопнуть альбом, но Иван ловко втиснул свою ладонь между страниц:
– Это бык Балан  там, в деревне. Здоровый, как трактор! Мычит: м-му, м-му! И копытами землю роет! Дядя Панкрат его за кольцо цепью к большой берёзе привязывает и он там один пасётся. А в стадо его не пускают: свирепый очень и может забодать не только волка, но кого угодно, если разозлится. Мы тоже близко не подходили. Видишь, далеко стоим?
Дед в изумлении покачал головой: 
– Страховидный вопше! Пойду покурю на улке, сердце успокою. А ты ложись, завтре вставать рано, работа ждёт.
– Не курил бы ты, деда… Кашляешь ведь, а зима придёт, сильнее будешь. Зачем тебе трубка, дедушко?.. Какой с неё толк?
– Нету толку, внучок, это так... Да я уж привык. Столько лет. Пробовал, да никак… – и дед Камов, сгорбившись, шагнул за порог.
Вернулся через полчаса. Подоткнул под спящим ребёнком поплотней одеяло и снял с полки у себя над головой небольшую плоскую коробочку.
Вынул из неё старую черно-белую фотографию и прислонил к одной из недоделанных игрушек на столе. На картинке, изображавшей берег реки, стояли у лодки трое: рослый мужчина, державший за руку ребёнка лет полутора-двух и женщина с призывной улыбкой, протянувшая вперёд обе руки.
Долго и внимательно, как впервые, рассматривал дед Камов старый снимок, затем со вздохом вернул его в коробочку и погасил керосиновую лампу.
 
 
8. Немножко о прошлом
 
После первых слов приветствия и знакомства Римма Юрьевна и женщины разместились за чайным столиком. 
Марфа Андреевна позвенела ложечкой и нарушила молчание.
– Значицца, это вы с Игорем «усыновители»? Игорь-то – свой парень, не ожидали от него. Мужики, как узнали – злые ходят. Парнишко у всех на глазах вырос. Как в войну, сын полка. Все к нему с добром, все любят. И дитя это знает. Даже на слово берегутся парни при нём, а ты вдолби мужику, чтоб не ругался: ну-ко!
– Мы убедились, что уже есть у ребёнка семья, и просим прощения за переполох.
– Так-то лучше! – старушка поджала губы и опять зазвенела ложечкой. – А ты пробуй, капитанша, пробуй варенье наше из хвойных лапок весенних. Кисленькое, душистое и от кашля идёт.
Римма едва заметно улыбнулась:
– Марфа Андреевна! Пожалуйста! Расскажите-поведайте мне историю добра молодца Устюгова Ивана Георгиевича. Я с ним сегодня полдня провела и в полном восхищении, и хочу знать о нём больше. В моей нижайшей просьбе прошу не отказать!
Любаша, сидевшая рядом с матерью, рассмеялась и подвинула гостье корзиночку с домашней выпечкой.
– Угощайтесь! Мама, позволь, я расскажу, а если чё не так, ты поправишь.
– Добро, донюшка.
– Римма Юрьевна! Послезавтра пароход придёт большой, белый, туристический. И будет здесь стоять сутки, либо двое. Вот с того парохода всё и началось тогда. Самым первым рейсом, в середине июня, ещё остатние льдины шли по реке, прибыла молодёжь с юга, аж с Чёрного моря, цельный школьный класс, последний звонок на северах отгулять.
Задумка, конечно, хорошая. В июне тут не весна, а диво дивное: ледоход, птица перелётная, рыбы не меряно, солнце не заходит, комара ещё нет. Так они, как в кино попали: гагары-гитары, костры до неба и танцы-шманцы на берегу. Наши парни им экскурсии на лодках, а вода высокая, глубокая, лодки поверх кустов идут, меж кустов рыбины плывут — засмотришься! И уговорили капитана аж трое суток стоять.
И стал наш Георгий-Егор одну девицу-красавицу всё чаще катать и завёз её в свой балок на озере: в большую воду протока открывается — езжай не хочу.
А как прошло три дня, и он загрузился на пароход и поплыл с туристами вниз до устья. Туда-обратно полторы тысячи км и десять дней ходу. Назад и не останавливался этот «турист» только прогудел с фарватера, а Егор сообщил по рации, что у них с той девицей любовь, и поехали они в город заявление подавать.
Вернулся с женой: ему тридцать, ей восемнадцать. Сам сияет, как новый пятак, она глазки вниз дёржит. Тут и жили: парни им всей бригадой пристройку пристроили, вот где сейчас дед Камов с Иваном живут. Поначалу всё хорошо у них было. После работы гуляли по-над бережком с Найдой… Мама! Уже ведь была Найда тогда или после взяли?
– Была, была! – живо откликнулась Марфа Андреевна. – Уже годика два ей было. Она в ту весну и щенилась в первый раз.
– Вот! Значит, гуляли, закаты смотрели да волну слушали, и Егор научил Алю свистеть через пальцы. Сам-то чисто как Соловей Разбойник свистел и ей показал. А уж она собаку приучила на свист прибегать, голос давать. И так это Найде понравилось, – как заслышит свист, не тока что прибежит, а круги вокруг них нарезает и на руки им прыгает от радости. 
Так, в ладе да складе, до сентябрю и жили, пока селёдка не пошла на нерест, а потом муксун да зубатка. Тут уж не до свистов, чёрная «пашня» пошла, как у крестьянина в поле.
Алевтина кинулась мужу помогать: рыбу из сетей выбирать, шкерить , солить, сушить, коптить. Да навыка ж нет. А ну, постой-ка целый день за разделочным столом: кровь, кишки да слизь! К вечеру спина как чужая и руки – грабли.
Наши парни даже не обедали толком. Костёр складут, чайник на него. Сухарь в рот – и чаем запили. И дед Камов так, и мы с мамой. Алевтина же уставать стала. Дома на пианинах играла, пальцы тонкие, к рыбацкой работе не свычные. Соль руки проела, в спину колотьё вступило, с лица спала. Дед заметил, да молодожёна пристыдил. Ты, мол, чё делашь, паря, а ну, как беременна жена твоя?
Стал Егор её жалеть, стал дома оставлять. Хватает женщине домашней работы: готовки, стирки, уборки. Оказалось, и это не в силу. Отец какой-то «манагер» крутой у неё, мать – училка музыкальная, домработницу держали. А тут ещё письмо ей от родителев пришло. Видать, нехорошее. Стала плакать наша Аля, на юга смотреть да задумываться. Егор поначалу гоголем ходил, а смотрим – голову повесил.
В ноябрю, как началась длинна ночь, уехали сезонники. Нас две семьи тока и осталось. Лампа, печка да радио – все радости зимой. Если кто с метео в гости, – так событие. Мы-то привычные, а у ней всё глаза на мокром месте. В конце январю солнце показалось, так она книжек-журналов насбирала по домам, в шубу закутается и сядет у окошка с Найдой у ног. И то хорошо: повеселела вроде.
В начале марта говорит ему: «Пора». Вертак прибыл, я с ними полетела. В таком разе всё лучше, если женщина рядом. Врачица посмотрела и говорит: «Оставляйте».
Егор назад улетел, нельзя точку бросать. Я у родни в городе опнулась. Чуть не каждый день звоню Алевтине, принесу, чего скажет. И ему же ж звоню, сердце успокоить. И он мне невесело так: «Ты чаще звонишь, чем Аля. В разговоре другая она стала, и голос другой...»
Короче, родился мальчишечка три кило. Всё путём. Только не грудью она кормила, а с бутылочки – молока не было. Забрал их Егор с роддома, они в гостинице эропортовской ночевали. Ну, она рано утром в магазин наладилась, вроде купить чего. И улетела московским рейсом. Видать, уж заране билетом озаботилась, всё продумала. Остался отцу сын в корзине, да записка прощальная на тумбочке.
 
Вот Егор с дед Камовым да мы с мамой на подхвате и подняли мальца. И про то рассказать, дак отдельный сказ.
– Боже! Какая бессердечная мамаша!
– Да чё ж бессердечная-то? Родному ж отцу оставила, не бросила на дороге. И на том спасибо. Ведь восемнадцать лет. Ум не учредился, а тут Север, мороз и длинна ночь. И с родителями зуб за зуб нехороший. Тут подвинешься до жёлтого дому...
– А скажите, Любаша, разве не сделал Егор попытки вернуть жену? Ведь не шутка. Ведь родная мать ребёнку!
– Как же. Пробовал он. Года через два, уже лопотал Ванюшка вовсю, поехал к родне своей на то Чёрное море. На папаню натакался. Тот и говорить не стал, дверь захлопнул. Ладно. Нас так просто не возьмёшь. Он маманю на работе отыскал. Ей фотку внука отдал. Долгий разговор разговаривали. Оказалось, Алевтина в заграницу замуж пошла. В стране Норвегии живёт, в институте учится. А что дитя у неё, и с мужем не в разводе, сказали тому человеку или нет, про то не ведаю, судить не могу,
– Я думаю, не сказали, такая уж семейка, видать.
– Да кто ж их! Наверняка ведь не знатко. Посуди сама: Егор, наш, конечно, видный парень. Ладный да крепкий, на работу жадный. Когда и выпьёт с мужиками, синяка кому поставит или ему. Ну, посмеются и все дела. Но детдомовский. Школа да армия — вся учёба. А какие те классы в детдомовской школе? Никакие не классы, баловство одно. Она же от грамотных, уважаемых родителев, отличница, музыкальница, правильный разговор, правильно обхождение и языки знает. Не раз слышала, как пеняет ему: не так, мол, надо говорить, а вот так. Ну, он усмехнётся, вроде как согласится, а сам всё по-своему, как привык, как все. Сложилась бы у них жизнь семейная? Не знай, не знай... Егор, как возвернулся с того Чёрного морю, тут же в загс пошёл и развёлся. Копию мамаше еёной отправил, чтобы Аля, значит, без сумлениев жила. И остался Ванятка на руках у двух мужиков. Да мы помогали. Егор с те поры курить стал. И так-то курить стал, прям пачка за пачкой… Через то курево и рак лёгких у него, через то и помер этой зимой, с полгода как.
– Царствие небесное!.. Но, погодите, Любаша! Не знала я, что Георгий детдомовский. Думала, дед Камов родной дед мальчику.
– И хотела от родного деда внука забрать?
– Договариваться приехали. Тяжело ведь пожилому человеку.
– А ничё не тяжело. Мы же рядом. Да и не отдаст никакой суд чужим людям дитя малого. У него, почитай, мать жива, отказа письменного нет, родные дед и бабка живы, отказа нет. Да не то что усыновить, в опекунство не дадут при таком разе!
– Во-о-на что…
– То не всё ещё, слушай дальше. Как стал подрастать Ванятка да спрашивать, где мама его, так Егор ему и ляпни напрямик: умерла мама твоя. Когда ты родился, тогда умерла. Ну, мальчик поплакал и вроде забыл. Мы же как мамы ему. Не рос без женской руки, без пирожка вкусненького да сказки на ночь. 
Но деду Камову очень не понравилось то слово Егорово. Нельзя про живого человека говорить, что умер, это грех великий. Поругались крепко, даже ушёл дед жить к парням в общественну избу. Так и пыхтели друг на друга, пока Ваня деда за палец назад не привёл.
Похоронили Егора, поплакали, в сорок дней помянули, и дед объявил для всех, кто знал и не знал, что не умерла Алевтина, а в другой стране живёт, и надо бы её разыскать. Не злодейка ведь она собственного дитя оставить. И записку показывает, что Аля тогда в эропорте быстренько на тумбочке черканула. А записка та не злая, очень даже извинительная записка. Мол, не осуждай, замёрзла я, и душа, и сердце замёрзли. Улечу на пока к родителям, а весной, когда гуси вернутся, и я вернусь.
И разделились по мнениям: одни говорят, восемь лет прошло, не спомнила, и дальше не спомнит. И надо бабу эту вредную забыть, а дитя пусть так и растёт на рыбацкой точке, плохому не научим. А другие: надо парня в детдом отдать. Нельзя ребёнку без сверстников, с одними взрослыми расти, кривой вырастет.
И вдруг дед Камов, молчун вечный, кулаком застучал – никогда не видели его злого, а тут аж красный, как огонь. «Не надо, – гремит, – рассусоливать, и никаких детдомов не надо, а быстро взяться и мать рОдную найти. Ведь не может такого быть, чтобы мать дитя своего забыла, ведь не злодейка же, а нормальная женщина, ведь видели же все её и вместе работали».
И показывает конверт, а на нем марка и адрес из той страны. Оказуется, писала она Егору, несколько раз писала, но Егор те письма пожёг, один только конверт комканный и сохранил дед уж не знаю, каким случаем. «Написать, – говорит, – и все дела. И приедет Алевтина за сыном своим». И что, мол, мы за северное братство такое, и что за Живой Уголок такой, если не поможем матери сына обрести?
Тут как ветер по избе прошёл. Стали все как один: написать. А куда и как никто не знает, ни языка, ни вопше.
Сообщили родным дедам, те молчат. Написали в тот горсовет – молчат. Тогда нашли учительницу по ин-язам в городе. Она по-английски написала на тот адрес конвертный. И тоже молчок. 
С те поры и заболел Ваня поиском. «Алмаз» же почту привозит: письма там, газеты, журналы, так он сверху катер высмотрит и бежит с Найдой на берег встречать...
Так и живёт у нас впотай: узнают — заберут в детдом. И отцова планида на дитя перейдёт. А надо оно нашим? Не надо. И помалкивают все. Документы его, свидетельство о рождении и записка тая, у деда Камова лежат. 
Вот и смотрим на солнечко наше да трясёмся, а пуще всех дед переживат, малой ему родней родного. А щас, как умер Егор, так вопше!
– Никанор Зосимыч тут завсегда жил, – добавила Марфа Андреевна, – уж я здесь тридцать лет, и мужа, и сына тут схоронила, а дед Камов и до нас был, и раньше был, и всё такой же крепкой да бойкой, всё такой же седой и с трубкой всё той.
– А что ж он без семьи?
Марфа Андреевна тяжело вздохнула, переломила рогалик пополам, поместила половинки по обе стороны от стакана:
– Скрытный он мужик, слова не вытянешь, но стороной узнала: была и у него семья, как же без семьи? Только угодил он в «казёный дом»  на долгий срок, а жена на развод подала. В таких случаях суд сразу разводит. Уехала она и там взамуж вышла, и, бают, сына-молетку на новую фамилию переписала. Остался наш Никанор без семьи, и без сына, и уж по-новой не женился, а вот Егора Устюгова, парня-детдомовца, за сына почитал.
– Мне вот что не понравилось у деда Камова: мальчишка у него поварёнком работает. Вроде и не заставляет его, вроде игра всё это, а ведь нельзя! Детский труд запрещён, узнает начальство — подсудное дело.
– Какой там детский труд! Парнишко рад помочь, аж из кожи лезет, да и всегда рядом дед, всегда присмотрит за ним.
– Наверное, не всегда! Да и как уследит стар человек за шустрёнком таким? Ваня при мне один на один печёнку жарил. Как забрался он на свою шаткую лесенку, так у меня дух захватило: тихонько встала за спиной. А ну, осклизнётся и упадёт? Руку-ногу сломает, не дай бог? Или жир горячий в лицо? Или кипяток опрокинет? Ведь и взрослый-то не раз у плиты обожжётся, а тут дитя восемь лет!
Любаша окинула гостью долгим взглядом, встала, заварила ущё раз чаю, налила всем по новой. Не на три минуты, на добрых три часа растянулась беседа. 
Когда Римма Юрьевна попрощалась с хозяйками и пошла по тропинке вниз к реке, услышала лёгкий хруст под ногами и увидела белый налёт на мху. Заморозок!
«…Ночью вполне может морозок ударить, небо, вишь, чистое стало», – услышала она детский голосок, и жаркая волна радости прилила к лицу. «Милый малыш! Это значит, что комар «приужахнется» и можно будет ходить без этой нелепой антикомариной шляпы!  
Непременно уговорю капитана остаться ещё на день! 
И пойдём гулять, и янтарь собирать, и рассказы твои слушать! 
И мы с Игорем сами займёмся поиском. Серьёзно займёмся, крепко.
И обязательно твою маму найдём!»
Над рекой в полнеба размахнулся закат. Или рассвет? Боже, какое это чудо – жизнь на Земле! Какое это чудо – жить на Земле! Какое это чудо –  видеть корабль на воде и мужской силуэт на носу! И бежать, бежать, вбежать, окунуться в облако родного запаха, в сильные, горячие руки мужские!
 
 
9. Вырезка и «кругло железко»
 
«Говорит Москва! Московское время – шесть часов!» – звякнуло радио. И добавило детским голосом: «А на самом деле уже десять у нас!»
Солнце нагрело щёку, рассыпалось по каюте, блестело на подоконнике, играло на потолке.
«Ах, соня-засоня! Вставай, а то ум заспишь!» Наскоро выпив чаю, Римма Юрьевна заспешила к жилью рыбаков. «Дома ли пострелёнок? Обещала с утра пораньше, и надо же проспать!»
Пострелёнок был дома! Сидел он на низеньком стульчике в пристройке. Справа – большая куча собранного ранее хвороста, слева – собака. Увидев гостью, вскочил и побежал ей навстречу, протягивая руку для приветствия:
– Здравствуй, тётя Римма!
Римма наклонилась и чмокнула мальчика в щёку:
– Здравствуй, Ваня!
– Я Иван, тётя Римма! 
«Ишь, упрямый малец!» – едва не вырвалось у женщины.
– Хорошо, Иван. Извини, забыла. И вообще извини: обещала да проспала...
– Это бывает, тёть Римма, я сам такой!
– И что ж ты тут строишь из хвороста?
– Я не строишь, я перебираишь: какие на дрова, какие на вырезку.
– На вырезку? Вырезка – это же кусок мяса!
– Мя-а-са? Не-эт! Это дедушко ножичками фигурки вырезывает!
– А-а-а! Понятно. Давай помогу тебе выбирать?
– Давай! Вот смотри: я и веточки, и корешки толстенькие собирал. Если хоть немножко похоже на птичку, зверушку, шмеля там, дракончика или что — направо клади. Если ни на что — налево, печку разжигать.
В руки Римме сразу же попался толстенький корешок, очевидно, выросший среди камней: растущая древесина, «обтекая» камешки, образовала небольшие уродливые углубления-карманы. Некрасиво. И положила корешок налево.
– Не надо в печку, тёть Римма! Деда песок вытряхнет, кору выскоблит, где поправит, где убавит, и получатся пещерки. В них гномов приклеит, сеноставок, куропаток, цыпляток, и будет крррасота. Туристы с парохода тока так раскупают! Вот увидишь. Но надо время, чтобы высохло, и камушки резные надо под цвет найти.
– Так Никанор Зосимыч и по камню режет?
– Да. Ты же видела большую миску на столе, где печёнка лежала? Это дедушко из мыльного камня сделал. Он разный бывает. Чёрный, серый и красный в жёлту полосочку. Ты, небось, думала, зачем же миску так странно покрасили: ляп-ляп жёлтым, серым, красным? А это не красили, это камень такой. Он мяхкий, как дерево, можно ножиком. Только крупные куски редко пападают. Больше маленькие. Вот с них и делает он фигурки забавные. У него и ножик такой, как палец согнуть. «Кругло железко» называется!
– Я видела, как резчики режут по дереву. Это долгая работа. Наверное, не успеете на завтра?
– Не успеем, конечно. Это уже для другого или третье-четвёртого «туриста». Но у нас готовые есть! Мы зимой много сделали. И щучьи головы сушёные есть, и кумжевые, и тайменевые. Дед им глаза делает из мяхкой бутылки. И нарисует. С пятнушками-жилочками. Хитрющие! Так и кажется, за палец цапнет!
И совсем маленькие щучки есть. Дед их крепко-накрепко солит, высушивает, лакировает и на веточки приклеивает. Получается щука на дереве! Туристы смеются и покупают.
– Зачем же маленьких щук ловить? Какой с них толк? Пусть подрастают.
– Так нарочно же не ловим, они сами попадают.
– Как это сами?
– Очень просто: Представь себе: стоит сеть, ячея – с коробок спичечный. На большую рыбу это. Мелочь проскакивает и плывёт себе дальше. А щуки жадные! Гоняются за селёдкой, пасть раскрывают. Селёдка — ррраз и проскочила! А щука зубами зацепилась! Начнёт биться-трепыхаться, ещё и жабрами запутается и стоит. Проверяем сеть: если живая щучка (мы мелких «иголками» называем), отпускаем. Наши парни щелбана им в лоб дают, чтоб жизнь мёдом не казалась, и пусть плывёт, а я не щёлкаю рыбок: жалко. А если погибла «иголка», дед её солит-потрошит, высушивает, лаком покрывает — и на продажу. В прошлом году мне пальто купили. Шарф и варежки из толстых тёплых ниток. Валенки и лыжи. Деду – шапку и рукавицы, большущие такие, тепло в них, хорошо! Мне до локтя, я часто брал. И потерял одну. Ходили искать. и Найда нашла!
– И не ругал тебя?
– Нет.
– А вообще ругает тебя дед?
– Нет.
– Никогда-ниприкогда не ругает?
– Н-ну, иногда... А чаще – закурит трубку и посмотрит внимательно так.
– Как Найда, когда щенки у неё? Как медведица?
– Вот! Похоже, да...
– Значит, вы вместе с дедом в город по магазинам ездите. Зимой? По льду?
– Нет, что ты! Мы всё заране. Вот напродаст дедушко на много денег, и у нас праздник тогда! Идём брать «туриста» на абортаж! Так дед говорит. У них там буфет на втором борту. И в нём всякие вкуснятины. Я один раз увидел длинную-предлинную конфету. С меня ростом! Красота, как радуга! И дед купил. Оказалось, обыкновенная, леденцовая и толстая такая: неудобно сосать. Я немножко пошмурыгал, а потом мы с папой её молотком на кусочки разбили и парням для чаю дали.
– А разве в буфете продают валенки да шапки, рукавицы?
– Так-то не продают, конечно, но если скажешь, тётя продавчиха запишет и потом привезёт. Они же часто туда-сюда.
– Па-а-нятно...
– Ещё дедушко трубочный табак покупает. Он вкусно пахнет, только чихательный очень. И ещё покупает спирт, две бутылки сразу, и – быстро по карманам, чтобы наши не видели, а то выпьют!
– Так он в одиночку пьёт?
– Нет, что ты, тётя Римма! Он только на Новый год или День рыбака. А так — чтобы лак делать.
– Из спирта лак делать?
– Да. Мы на озёрах янтарь собираем. Дедушко разобьёт молотком мелко и в спирт покидает. Он, как сахар, растворяется, и лак получается. И тем лаком он этих сушёных «иголок» и вырезки кисточкой намазывает. А глаза бутылочные даже два и три раз. Блестят, как живые! Приезжал священник церковный из города и хотел купить, а дед ему так отдал. Такой лак для икон само хорошо. 
– Слушай, уже одиннадцать! Тебе не пора обед готовить?
– Нет. Сёдни особый день: в избе дедушко с тётей Любой печку меняют: не железная будет, а кирпичёвая. Пониже гораздо, чтоб теплее в доме, и чтобы мне без ступенек, а то я уж чебурахнулся два раз. Поэтому парни сёдня сами готовят на костре, а я хворостяшки разбираю. Попожжа на озеро пойдём: кумжа стала икриться. Деда сетёшку поставит, мне янтарь собирать. Пойдёшь с нами? Это рядом, за горкой. Там балок наш, лодка и сети. А вечером назад.
Услышав, про печку, Римма Юрьевна стразу вспомнила долгий, внимательный взгляд Любаши. «Оперативно они за дело взялись, умницы!»
– С удовольствием пойду. Что брать с собой?
– Рюкзак, есть? Возьми. На обратном пути будем дикий лук резать на зиму. Дедушко его крошит мелко и солит в банках, чтобы зимой в суп.
– Дед-то у тебя, прямо чудо-дед: и рыб ловец, и лук солец, в дуду игрец!
– В дуду не знаю, на балалайке может. Заслушаешься его. А папа мой на гитаре. И двое парней на гармошке. На праздники весело у нас. Метерологши приезжают и пляшут. Когда и с заповедника которые.
 
10. Великая подмышечная теория и прочие чудеса
 
На озеро вышли впятером: матрос Алёшка Жилкин с ружьём за плечами прибился к честной компании. Когда перевалили за горку и вышли на протоптанную во мху тропинку, Алёша с дедом ушли вперёд, чтобы как можно быстрее поставить сеть.
Иван отстегнул поводок, и Найда побежала впереди. Мальчик вприпрыжку за ней, сшибая камешки на бегу. Тропка шла по берегу вытекающего из озера ручья. Течение было медленным, русло петляло в живописных берегах, покрытых зарослями карликовой ольхи. Под кустами шныряли куропатки, на плёсах дремали утки, выводок небольших чёрных гусей с красно-белыми узорами на голове и груди неспешно скользнул в воду и, тихо гагакая, поплыл по течению. 
– Ваня! Это что за гуси такие красивые?
– Это краснозобики . Редкие совсем. Им сделали заповедник. И не охотятся на них. И на лебедей не охотятся, и на малого серого гуся. Он называется гусь-пискулька. У пискулек жёлтый ободок вокруг глаз.
– Значит, есть и другие породы, на которые охотятся?
– Есть большие такие гуси-гуменники. Краснозобые не пугливые совсем, а гуменники очень осторожные: близко не подойдёшь. Ещё есть белолобые и казарки чернозобые. Их можно стрелять. Но парни гусей не стреляют, на оленев ходят: мяса больше. А Сашка Бумажкин говорит, что на перелётных птиц надо совсем запретить охоту, потому что они тепло делают, снег тает, и весна приходит.
– От птиц весна бывает?
– Да. Без перелётных птиц не будет весны на Севере. А весна – это же для всех радость-прерадость! Так что без птиц жить нельзя.
– Ой, как интересно! Объясни, пожалуйста, как это они тепло делают.
Иван глянул на собеседницу искоса:
– Это долго объяснять… Не знаю, поймёшь или нет… Я собразительный и то не сразу понял.
– Вот не сказала бы! Если б сообразительный, уже бы учёные книжки читал, а ты только детские! Тебе целых восемь с половиной, а я уже в шесть читала и даже в библиотеку записалась!
– Ага! Ты же видела: у меня других дел полно!
– Человек и должен много дел уметь. И папа твой, и дед, и парни ваши — все много умеют. Это нормально, а то прокиснешь!
– Ха-ха-ха! Так дедушко на рыбу говорит, если протухнет, а на человека так не говорят!
– Говорят, ещё как!
Иван отпустил руку женщины, выбежал на тропинку вперёд, обернулся и внимательно глянул ей в лицо. Весёлые искорки так и прыгали в его серых глазах:
– Тётя Римма, ты нарочно меня дразнишь или всамделе так думаешь? 
– В самом деле, конечно, ведь мы же не дурачимся, мы о серьёзных вещах говорим! – Римма Юрьевна сделала строгое лицо. – Весна и перелётные птицы — это же очень важно, это надо знать!
Иван вздохнул и почесал переносицу:
– Конечно, важно. Так слушай, не перебивай.
– Обещаю! – и Римма крепче ухватила маленькую горячую ладошку. Чувствуя, что сейчас расплачется от счастливого «сжатия сердца» и боясь испугать ребёнка, шагнула в сторону, сорвала пучок травы и стала грызть самый толстый стебелёк, быстро моргая и часто дыша. Немного придя в себя, опять взяла мальчишку за руку:
– Значит, весна бывает от птиц?
– Не только от птиц. Главное – солнце. Но птицы очень-очень помогают, они воздух нагревают!
– Не может быть! Птицы же маленькие, а воздуха вон сколько!
– Не такие уж маленькие. Гуси и лебеди большие птицы и утки, и гаги, и чайки, а само главное, их много-премного, аж по всему небу до края!
– И как же они нагревают?
– Ты бегала когда-нибудь быстро-пребыстро?
– Конечно! И в школе, и на соревнованиях, и просто так.
–А было тебе жарко-прежарко?
– Конечно! На стадионе, хоть и в лёгонькой одежонке бегаешь, а так нажаришься — с ходу бы в воду!
– А приходилось одетой?
– М-м-м… Вообще-то да. 
– И что ты делаешь, когда одетая и жарко?
– Что делаю? Раздеваюсь!
– Вот! А гусь не может раздеться: у него перья приросшие!
– Зачем же ему раздеваться?
– Так он же издалекым-далека летит, и крылья у него, мульён раз махутся!
– Н-ну, может и миллион...
– А тело у него и так горячей человеческого, Сашка сказал, а тут ещё столько лететь и махать, и махать! И так бы все птицы сомлели от сильного жару и на землю попадали, как дядь Серёжа из бани выскочил и до реки не добежал, упал.
– Ой! И что?
– А ничё! Оклемался, но в парную без шапки больше не ходит.
– Что-то не пойму я тебя, Иван. Начал про гусей, а свёл на баню!
– Это, чтоб ты поняла, что жару тяжело терпеть — хоть голый выскочишь!
– М-м-м...
– Представь: перелётные птицы перегреются и будут падать. И разобьются с такой высоты, и ни одной не останется! И как тогда жить?
– Да-а-а без птиц — эт-то не жизнь!
– Конечно! И знаешь, что придумала мудрая природа?
– Мудрая природа?
– Да. Догадайся, что она придумала!
– Хоть сто лет гадай, не догадаешься!
– Правильно! Там не гадать, там смотреть надо. Если в подмышки им заглянуть — нет там никаких толстых перьев, только чуть-чуть мелкие и пушок такой мяконький. И всё. Когда крыльями машут, лишний жар с подмышек выходит, воздух нагревает и снег тает, и весна быстрей наступает. Вот так!
– Пнла… – бормотнула Римма Юрьевна, сунула в рот спасительный пучок травы и вгрызлась в зелень, переводя смех в подобие глухого кашля, но, чтобы сморгнуть слёзы, всё же пришлось отвернуться.
– Тётя Римма! Зубы надо чистить щёткой, а не пучком травы. Кусочек застрял? Так я махом палочку вырежу!
Сказано — сделано! Едва женщина перевела дыхание, как Иван уже протянул ей тонкую заостренную палочку, не забыв похвалить себя:
– Видишь, как хорошо с ножиком? Без ножа нельзя мущине. Мало ли чё бывает. В дороге всегда пригодится.
Римма не успела ответить: ударили два гулких выстрела. Иван крутанулся на пятке и вскочил на валун у тропинки.
– Это Алёшка! Мясо в дорогу добывает. Многие так делают, чтобы не покупать.
– Тут же заповедник!
– Нет. Заповедник аж вон там, на границе леса. Тут можно стрелять.
– А лицензия есть у него или браконьерит?
– Не знаю, но всё равно не браконьерит. Он ведь с дедом. Значит, добычу пополам. Наши на себя запишут, и все дела.
– Как это на себя запишут?
– Мы называемся: рыбозаводские рыбаки. Но начальство приказует, чтобы и мясо тоже добывали. Город же большой, а зима длинная. И привозят нам каждый раз двое дядей лицейзии. Один дядька – с рыбзаводу, полуглавный начальник, а другой дядька – с городу, полуглавный охотинспектор. Кобура у него и синяя фурашка. Живот толстый, а голос писклявый. Много привозит: и сто, и двести. Я думал, это целая пачка красивых картинок по одной на оленя, а всамделе просто одна бумажка, и там написано сто или двести. И большая синяя печать.
– А дорогие эти лицензии? Может, дешевле мясо в магазине покупать?
– Нет. Дедушко говорит, лицейзии дешёвые, потому что диких оленев слишком много, и надо их «выбирать», а то всё съедят и тундру вытопчут. А потом похудеют и с голоду помрут. И домашние олени похудеют и с голоду помрут. И волки с волчатами похудеют и с голоду помрут. Жалко их ужжжасно… А медведи далеко-о на юг, в настоящую тайгу, за малиной уйдут. И станет тундра пустая, и наши рыбаки все уедут на материк, потому что каждый день рыбу кушать никому не хочется. Ой, олешки бегут! Выстрелов испугались… Хочешь посмотреть? Тогда давай прятаться, ветер от них к нам, не сразу почуют.
Оба нырнули под бережок и затаились в кустах. Олени бежали чуть в стороне от натоптанной тропинки, Иван обеими руками держал собаку за ошейник.
– Тёть Римма, и ты, а то как рванёт!
Римма Юрьевна тоже ухватила ремень ошейника.
Никогда не видела она диких северных оленей. В неспешно бегущем стаде было голов до тридцати. Крупные, упитанные быки с огромными кирпично-красными рогами, на которых болтались странные чёрные ленточки, быки и бычки поменьше, за ними важенки с телятами, а последними ковыляли два хромых оленя. Но ковыляли бойко, стараясь не отстать от стада.
– Ваня, хромые – это подранки?
– Нет, копыткой  болеют. Такие в каждом стаде бывают. Волки их махом догоняют… Т-с-с!
Передовой табунок пробегал буквально в пяти метрах. Даже видно было толстые, как палочки, ресницы на больших чёрных глазах и длинные белые волосы у быков, растущие по всей длине шеи, но внизу.
«Грива наоборот!»
Пропустив первую группу животных, Рима поинтересовалась шёпотом:
– А что это за ленточки у них на рогах приклеены?
– Это не ленточки, это на пантах шкурка лопается и отпадает. 
– Стой, стой, погоди! Какие панты? Рога же!
– Ещё не рога, а ни то, ни сё пока. Надо, чтоб закостенели.
– Ваня, поясни!
Мальчик вскинул на гостью глаза. Наверное, ему хотелось снова напомнить этой милой, но забывчивой женщине, что его зовут Иваном, но тяжело вздохнув, лишь сообщил шёпотом:
– Помнишь мультик про Мюнхаузина, как у оленя от вишнёвой косточки на лбу вишенка выросла?
– Конечно!
- Мюнхаузин – брехунец ещё тот. Если косточка волшебная, конечно, может вырасти деревце. Но будет не деревянное, а оленевое, понимаешь?
– Н-ну…
– А раз оленевое, то роговое!
– Роговых деревьев не бывает, Ваня!
– В сказке бывают! Но сначала обязательно вырастут панты. Это сначала просто мягкие шишечки на голове, Из них вырастают гибкие веточки. На них чёрная шкурка с волосиками, а внутри хрящик с кровью. И быстро растут. А когда становятся крепкие, тогда шкурка лопается и отпадает. Бесшкурные панты называются рога. Видишь, как просто!
Подошёл второй табунок. Передовая важенка вдруг резко отделилась от группы, направилась к береговому обрыву и с шумом втянула воздух. Римма смогла убедиться, что выражение «глаза на лоб полезли» справедливо и для животных. Глаза оленухи буквально вылезли из орбит и стали похожи на черные яблоки. Резко всхрапнув, важенка встала на дыбы и забила в воздухе передними ногами, как бы говоря: «Чур меня, чур!» Едва опустившись на все четыре, она взяла с места в карьер. За ней всё стадо. Миг – и олешков не стало, как и не было никогда!
Римма отпустила ошейник и подняла руку козырьком ко лбу. Почувствовав слабину, Найда рванулась и была такова.
– Вот вреднючая! – Иван потёр покрасневшую ладошку и рассмеялся.
– Найда, Найда! Назад! Сейчас же!
– Она теперь даже меня не послушает! Бесполезно. Ин-стинт!
– Так она разве не дрессированная совсем?
– А кто её будет? Немножко знает и ладно.
– Она же всех оленей перекусает!
– Нет! Даже не догонит. Может, только хромоножку какого. Тогда под выстрел поставит Алёше.
– Зачем же? Разве не хватит одного?
– Хватит. Ни дед, ни Алёшка зря не будут стрелять.
– И что?
– Ну, покрутится она, покрутится, полает до хрипоты и отпустит олешка. А вот на нас обидится: будет ходить мрачная и смотреть букой, но потом ин-стинт у ней кончится, и станет опять хорошая, весёлая собака!
Так, за разговором, они прошли очередной поворот ручья и вышли к озеру, на берегу которого дымил трубой чёрный балок с односкатной крышей, похожий издали на большой скворечник.
 
 
11. Про янтарь и про ежат
 
Янтарные камешки были маленькие, угловатые, не окатанные водой, будто и не в озере найденные. Алёша Жилкин объяснил:
– Это не настоящий янтарь, а просто смола «невызревшая». Ещё и морозом разорвало чуть не в пыль. Геологи говорят, надо этим каплям ещё пару миллионов лет полежать, тогда затвердеют и станут каменными, дозреют до настоящего янтаря.
Иван прилежно собирал камешки в стеклянную баночку и такую же дал Римме.
За ужином у открытого огня мальчишка бросил на угли несколько крупинок этой древней смолы. Густой запах свежей хвои встал над костром. Найда чихнула и отошла подальше, Иван, напротив, помахал рукой от огня к себе:
– Люблю такой запах! Прям, как лиственнички наши весной, правда же, дедушко?
Никанор Зосимыч кивнул. Он курил трубку, щурился на закат и улыбался.
 
Ближе к вечеру мужчины проверили сеть. Рима увидела, как дед Камов проводит рукой по светлому брюху бесчешуйной рыбины, и как стекают-выкатываются из неё блестящие оранжевые горошины.
Алёшка уложил в свой рюкзак часть мяса, дед упаковал в свой три большие кумжи, а Римме и мальчику дал по одной поменьше.
На обратном пути нарезали перьев дикого лука и тоже рассовали по рюкзакам.
Детская ладошка уютно угнездилась в руке женщины, не хотелось отпускать. Римма шла нарочито медленно, они с Иваном сильно отстали от мужчин. И молчать не хотелось, а хотелось слушать голос-колокольчик, когда-то теперь доведётся?
– Иван, а ты был когда-нибудь на «материке»?
– И даже разов четыре-пять, наверное! Первый плохо помню, я тогда ещё маленький был. Очень там интересно, только я болею всегда, а в прошлый год даже папа заболел. В ледоход мы возвернулись, всё лето он прокашлял, а зимой его в больницу забрали. И всё... 
– А чё ж ты болеешь, Ваня.
- А врачица сказала что ему… иму… имутет слабый, а микробов много, – потому.
– А почему слабый иммунитет?
– А потому слабый, что к микробам надо привыкнуть, а у нас их нет. Как тут привыкнешь, если нет?
– А что ж микробов нет?
– А холодно зимой, замерзают они.
– Вот как!
– Да. Они ж маленькие совсем, меньше-пременьше комара. И замерзают. Но не жалко их ничуть, потому что вредные они.
– Какой же вред может быть человеку от такого маленького существа?
– Они через рот в кровь забираются. И от них яд бывает. И болеют люди, и даже могут это… умереть.
У Риммы перехватило дыхание. Сама того не желая дважды натолкнула мальца на горькое слово. Глубоко вздохнув, поспешила поменять тему.
– Ну их, микробов этих! А вы там в городе жили или в деревне?
– В деревне. Там у папы друзья. У дяди Миши мы жили.
– И там небось корова у них и молоко своё?
– Да. И ещё у них коза, козлёнок и козёл. И красивый петух, драчливый ужжжасно! Летает через забор соседнего петуха задирать. Ругались, соседи… И поросёнок там, в стайке живёт, и куры-утки-гуси в сараюшке. Куры просто так бегают, а гусей-уток надо на речку выгонять, чтобы паслись. И это просто: хворостинкой машешь, они сами дорогу знают. А когда через луг проходишь, там здоровенный бык Балан с кольцом в носу. Он на цепи пасётся. И мычит: м-м-му-у! И копытом землю роет. Страшный вопше! Мы его боялись далеко-о кругом обходили, только дяд Панкрат не боялся. Принесёт ему два ведра воды и говорит строгим голосом: «Пить!» И бык пьёт. Потом дядя Панкрат берёт его за цепь и переводит на другое место, где травы побольше и за дерево привязывает. 
– А почему же у него кольцо в носу?
– Это чтоб не задавался, на людей не бросался. Нос — самое больное место у быков. Если не хочет воду пить или на новое место идти, то дядя Панкрат его цепью за кольцо дёргает, и становится быку больно, и он слушает дядю Панкрата.
– Не хочется про быка… А другого ничего не было интересного в деревне?
– Да сколь хочешь там интересного! Но мне самолучше глянулась ежиха с еженятами.
– Ну-ка, ну-ка!
– А приходит к ним каждый год ежиха с еженятами. То пять штук у неё, то три, то шесть. Такие хорошенькие, маленькие как яблочки с голубыми иголочками и не колючие совсем, а мяхкие те иголочки, а ежиха как домашняя. Придёт и носом фыркает, туктукает: молока просит. Тётя Глаша ей молока в блюдечке вынесёт. Она пьёт и еженята пьют, лакают маленькими розовыми язычками, а мы радуемся. А потом ляжем на пузо и смотрим, как они ходят. А ходят они смешно, как медвежата, а ноги у них совсем, как человеческие, а пяточки, вопше точь-в-точь!
Был тогда дождик небольшой. Ихний сын Толян, в пятом классе который, в луже палочкой грязь размешал, чтоб кеся-меся получилась, сверху лопатой пригладил и говорит: «Смотри, мелюзга, что щас будет!» – блюдечко с молоком на краю той заровненой лужи поставил и давай языком щёлкать, ежиху подзывать. 
Притопала она из кустов с еженятами, а надо ж ей это место перейти. Туда-сюда понюхала поросячьим носиком своим, а везде одинаково мокро. Ладно. И пошла через кесю-месю к молоку. И на ровненькой грязи еённые лапки отпечатались, и еженяткины поменьше. Ну, прямо будто малю-у-усенькие человечки пробежали. Так интересно-преинтересно, мы аж засмотрелись все. 
А он маме своей кричит: «Ма! Сюда гномы приходили, следы оставили!»
Тётя Глаша посмотрела и руками плеснула: «Ой, и правда! Будто крошки-детки пробежали! Это кто же тут был?»
А мы ей: «Это ежиха с еженятами!»
Тут побежал Толян за фотоаппаратом и следы те «гномные» заснял. Говорит: «Покажу в школе, пусть гадают кто!»
А потом мы стали босыми ногами по той кесе-месе ходить и каждый свой отпечаток делать. И так нам понравилось, что до вечера и ногами и руками баловались и даже пробовали носом печатать. И смеху было, и спать нас едва уложили!
– Конечно, это интересней, чем грубый, здоровенный бык!
– С быком ещё другой случай был.
– Слушаю внимательно.
– Когда мы с папой в электричке в эропорт ехали, сел к нам напротив парень с кольцом в носу! И в ушах, и бровях, и в губах у него кольца, прям по нескольку штук! Я сразу спомнил того быка Балана и стал так смеяться, аж на весь вагон. Папа меня ругал и за рукав дёргал, а я смеюсь — не могу. Тогда он фыркнул и ушёл. Хорошо, папа рядом, а то дал бы по шее!
– И правильно бы сделал. Нельзя смеяться над людьми, даже, если странные кажутся.
Иван вздохнул и замолчал. Уже подошли к избам. Над рекой полыхал закат, в синем небе мерцала звезда.
– Тётя Римма, ты – утром?
– Да. Раненько отчалим. И так задержались.
– Приезжай ещё! Город — это скучно: пыль да бензин. А у нас живой уголок. Скоро Сашка Бумажкин вернётся. Он много-премного тебе расскажет.
– Непременно приеду, Иван! Что вам привезти?
Мальчик оглянулся на деда. Тот подошёл и присел на корточки. Малыш обхватил его рукой за шею. Пошептались.
А женщина поймала себя на мысли, что завидует деду, что и ей хочется, чтобы детская рука вот так легла на шею.
Иван, по обычаю своему, крутанулся на каблуках и убежал в дом.
– Никанор Зосимыч, говорят у вас конверт есть из ТОЙ страны. Мне бы глянуть, адрес записать? Мы с Игорем крепко решили этим делом заняться, Алевтину найти.
– Что ж, Бог в помощь, вот как малой заснёт, так и приду. У меня их два. Наши парни смотрели: на них разные адреса и даже почерком разным писано.
Римма не успела ответить, как вернулся Иван с круглой фанерной коробкой, поставил её у ног и снял крышку.
– Тётя Римма! Это тебе от нас!
На круглом срезе древесного пня сидела сеноставка-мама и рядом с ней двое зайчат. Искусно вырезанные из серого мыльного камня фигурки были, как живые. Впечатление ещё усиливали раскосые желтоватые глаза каменных зверушек. Римма засмотрелась.
– Хорошенькие, правда?
– Не то слово! Чудо расчудесное. Спасибо вам, Никанор Зосимович, спасибо тебе, Иван! Что вам привезти из города?
– Если не трудно, табаку трубочного.
– А я хочу медведицу, большую с разговором, как у девочки Оли с метео. Если с медвежонком, то вопше хорошо. А мы с дедом тебе – щуку на дереве! Щука на дереве — это интересно! Правда же?
– Очень интересно! – не в силах больше сдерживать себя, Римма обняла мальчика и притянула его к себе. – Можно, я буду тебя Ваней называть? Мы никому не скажем, это будет такой секрет у нас. Давай?
– Давай!
– Тогда держи пять! – и две руки сошлись в крепком пожатии.
 
 
12. Расставанье
 
Проснулась Римма от внезапно зарокотавшего двигателя. Мелкая дрожь прошла по предметам в каюте, звякнула ложечка в стакане и качнулось полотенце на крючке. В иллюминаторе плыли чайки, половинка румяного солнца улыбалась из зеркала.
Римма накинула куртку мужа и поднялась на палубу. Буксир уже отошёл на добрый километр от причала и белый след от винта медленно растворялся в тёмной воде. Очень хотелось видеть три фигурки, но берег был пуст и печален, лишь дымки из труб поднимались в небо да румянила стёкла заря. Живой Уголок удалялся-размывался, уходил в прошлое.
Подошёл Игорь, обнял жену за плечи:
– Сколько раз так отчаливал, а всё будто внове, всё тоска на сердце.
- Вот жешь... Как подумаю, что придёт время, когда придётся и нам «отчаливать» из этой жизни, так и тоска…
–- Зачем об этом, Римма? 
–- Не знаешь, приглашали к Егору священника перед тем как...
– Не знаю, не говорил никто.
– Игорь! Если вдруг я раньше тебя… Ты прости меня, если чем... делом ли словом... За вольное и невольное… – она зябко передёрнула плечами.
– Да что с тобой, Римма? Жить будем сто лет, детей и внуков растить! Алёша, чай поспел? Озябла хозяйка.
– Пару секунд, капитан!
Лёгкий ветерок прошёл над водой. Солнечные зайчики-пайчики, скобочки-лодочки, заиграли, заплясали от берега до берега, будто Хозяйка Медной горы жидким золотом из рукава плеснула.
– Игорь, знаешь почему назвали реку Огненной? 
– Я читал, что первые «промышленны люди» из Мангазеи попали сюда не пешим путём, а зашли на кочах  из моря. Когда подошли к холмам-горам этим, то по обоим берегам горели костры.
– Кочевники шашлыки жарили?
– Наверное, не без этого, – улыбнулся капитан, – но ещё и медь и олово добывали. Бронзовое оружие, посуду, пряжки, игрушки, котлы, да идолов отливали. Вот в музей тебя свожу, там засмотришься.
– А Иван объяснил, что солнечные зайчики – это от улыбок человеческих. Когда люди дружат — улыбаются. Вода, солнце и ветер запоминают и людям радость возвращают.
Стукнул дверью Алёша Жилкин. Вместо чайника – в руке бинокль.
– Римма Юрьевна! Наш пострел везде поспел. Гляньте на мыс.
В круглых окошках бинокля появился громадный плоский камень над обрывом реки.
На камне – смотровая вышка с «гнездом». 
В гнезде – чурбан вместо стула.
На чурбане – знакомая фигурка в чуть приподнятом накомарнике. Положив локти на ограждение, мальчик смотрел в бинокль.
Рядом с ребёнком – собака.
 
Эпилог
 
В городе Игорь и Римма пошли на косультацию к юристу.  На следующий день Римма Юрьевна спешно вылетела в Москву и записалась на приём в консульстве Норвегии. Вернулась усталая и похудевшая: – Бумаги заполнила, будем ждать.
Под Новый год пришло долгожданное письмо и фотографии.
Читали и рассматривали картинки все вместе, а затем счастливый мальчик написал ответ.
На день рождения Ивана деду Камову позвонили из метеостанции: «Приезжайте, вам через час будет второй звонок через спутниковый телефон!»
Так Иван впервые поговорил с мамой. Все слушали разговор, затаив дыхание, а дед Камов часто моргал и крутил в руках трубку.
В июне, как только прошёл лёд на реке, появился на горизонте и первый «турист». Все кто только мог собрались на причале. Была здесь и Римма Юрьевна с грудным ребёнком. Уже знали радостную новость: едет гостья из далёкой страны.
Одними из первых с трапа сошли невысокая кареглазая женщина и рыжебородый мужчина, державший за руку девочку лет пяти. Они остановились у самого уреза воды и стали всматриваться в толпу встречающих.
«Они!» – забилось сердце и зарделось лицо, но почему-то ноги Ивана к земле приросли.
– Сыночек! – Женщина улыбнулась и протянула к нему руки, и мальчик побежал к матери. И образовалось на берегу радостное людское кольцо.
Лишь дед Камов примостился за столом под навесом. Перед ним, прислонённая к игрушечной сеноставке, стояла небольшая плоская коробочка. Но не стал он её открывать, а  стал смотреть, как от берега до берега гуляют-пляшут на воде солнечные зайчики, будто Хозяйка Медной горы из рукава жидким золотом плеснула.
 
Вот и вся история про мальчика Ивана и Живой Уголок.
А записал её работник заповедника Александр Папирный по провищу Сашка Бумажкин.