Выпуск № 1 - выходит с апреля 2016 г.
Рукописи присылать по адресу:
jana.zhemoitelite@gmail.com
Авторизация
/
Регистрация
Литературно-художественный журнал Союза молодых писателей «Северное сияние». Главный редактор: Яна Жемойтелите (при участии Сергея Пупышева)
Валерий Немов
Адрес истины: улица Правды (часть 2)

Валерий Немов родился в 1976 году. Окончил медицинскую академию, более 15 лет рабтает врачом, живет в Астрахани. Пишет с начала двутысячных. В 2012 году опубликовал роман «Частная жизнь поселенцев».

 

 * * *

Полгода назад я умудрился не попасть в Национальный музей Карелии, что удивительно, поскольку не посетить его труднее, чем посетить.

Несколько раз – может быть, с десяток, – проходил я мимо строгого здания, образующего одну из двух дуг Круглой площади (они похожи на сомкнутые «ковшиком» ладони), давая себе общение зайти в него. Но что-то мне постоянно мешало – то понедельник, то поздний вечер, то чувство голода, а то вдруг разыгрывалось всегдашнее мое предубеждение против «трухлявой мишуры», – так Брехт отзывался о музейных экспонатах.

Признаться, я не люблю музеев – они кажутся мне красиво оформленными моргами. Присутствие в них людей низводит выставляемые предметы – если, конечно, они не являются действительными шедеврами, – до уровня трупов, подвергнутых эксгумации. И дело тут не в количестве посетителей, а в их фактическом наличии – на меня, к примеру, угнетающе влияют даже смотрители.

Просветительская ценность музеев бесспорна, а что касается всего остального – увольте. Хм, получается, что я и людей-то не особо жалую. Но пропустим...

В связи этой «невстречей» невольно всплывает строка, открывающая советскую «Одиссею»: «Все говорят: Кремль, Кремль. Ото всех я слышал про него, а сам ни разу не видел». Так и я. Так и со мной.

Однако сейчас, в июне, шел целенаправленно. Цена вопроса, то есть билета, – два доллара с копейками (ориентируюсь на заметки в записной книжке и понимаю, что не могу вспомнить валютного курса двухмесячной давности, но дело тут отнюдь не в состоянии моей памяти).

Наверное, все российские провинциальные музеи похожи друг на друга. Во-первых, обычно они располагаются в относительно старинных (конец XIX – начало XX века) особняках, выстроенных приблизительно в одинаковом стиле и представляющих собой памятники как минимум регионального значения. Во-вторых, средств на их содержание – и музеев, и особняков – хронически не хватает, поэтому снаружи они выглядят лучше, чем внутри. В-третьих, всех их отличает относительно небольшое число экскурсантов – как правило, это приезжие, поскольку местные, разумеется, не будут массово и регулярно посещать практически неизменные выставки. В-четвертых, у всех музейных сотрудников единый психотип, если понимать под этим термином комбинацию из преклонного возраста, болезней и мнений относительно повышения цен на гречневую крупу.

Последнее, кстати, нормально – профессия человека определяет его психологию (более точной будет обратная закономерность, но я, минуя причины, сразу перехожу к следствиям). Почему-то женщины, работающие в книжных магазинах, худощавы и по меркам индустрии моды некрасивы, но привлекательны, и к тому же адепты вегетарианства. А кассиры, напротив, сплошь кряжистые мясоеды с квадратными плечами и толстыми короткими пальцами, отдающие предпочтение остроносым туфлям, так не идущим им.

Попадались ли вам ласковые прокуроры? Встречали ли вы непьющих врачей? Я – да, но это ничего не значит – во всяком случае, статистически, ибо арифметическая погрешность годиться только для того, чтобы ею пренебрегать.

Не могу не упомянуть моего приятеля (бог знает, какого по счету), который описывал свои визиты в многочисленные отделы кадров так: «Захожу я, значит, туда, а там опять эти увесистые тетки, свисающие со стульев»... 

 

* * *

 

Искусство – деструктивный феномен в особенном, динамическом, смысле: оно ведь всё про смерть, но в том числе и про ее преодоление. Это хорошо заметно в музеях – может быть, еще и потому, что экспозиции в них подчиняются хронологическому принципу. Подобное упорядочивание имеет целью два тезиса, которым оно старается придать характер аксиомы: неуклонный прогресс и внутренне обоснованная взаимосвязь между демонстрируемыми явлениями.

Но прав Спиноза – любое определение есть отрицание, да и, как ни крути, post hoc non est propter hoc. Однако вещи и без этого сопротивляются попыткам их классификации; некоторые делают это пассивно, посредством своего укоряюще-молчаливого присутствия, тогда как другие – отчаянно, с выдумкой, предпочитая нападение защите.

И действительно, чем, допустим, творения Генриха Шайдеманна хуже опусов Хельмута Лахенманна, – неужели только тем, что он родился примерно на 340 лет раньше? (Должен признаться, что вместо создателя «инструментальной конкретной музыки» я планировал упомянуть Рувима Самуиловича Пергамента, но, прельстившись богатой рифмой, отказался от этой затеи). 

При этом я не призываю отрицать предложенный порядок: во-первых, доказывать его искусственность означает всего лишь дублировать ошибку; а во-вторых, допустима алеаторическая разновидность истины.

 

* * *

 

Все это я сформулировал как раз в Национальном музее Карелии. Для начала я надолго застрял в первом же зале – там были вывешены старинные географические карты российского Севера, похожие на куски цветастой павловопосадской шали. Одна из них, авторства Герарда Меркатора, была усыпана надписями столь тесно, что для того чтобы проследить очертания земель и ход рек, взгляду нужно было буквально продираться сквозь заросли латиницы: Botnia, Biarmia, Tavastia, Lappia, Corelia, Sinus Granvikus (Белое море), Mare Finonicum (то, что сейчас называется Финским заливом). При виде нее мне вспомнилась история о том, как патриарх отговаривал Петра I от заграничного путешествия, убеждая его ограничиться рассматриванием карты: стремление сделать каждое зачатие непорочным.

Затем перед моим мысленным взором возник оранжевый прямоугольник, в котором я не сразу опознал стеклянную пластину светильника, много лет висящего у меня в изголовье. Дело в том, что этот абажур стилизован под карту Колониальной Америки и тоже испещрен историческими названиями: Secotan, Sanawa Noock, Powhatan, Chesapick Bay и проч. Озвучу то, что и так понятно: я неравнодушен к картам, этим бульонным кубикам пространства; любая из них есть концентрат пейзажей, сгусток спрессованных километров, экстракт подробностей, обещание будущего…

Потом я вернулся к мыслям о Меркаторе – о том, что он верил в существование северно-полярного континента, называемого им Terra borealis. Но тут ко мне подошла сотрудница музея и ласково сказала, что у них принято начинать осмотр с подвала. И отправила меня вниз, за что я очень ей признателен – в противном случае я мог бы не увидеть главного сокровища коллекции.

Разумеется, речь о камнях, этих «импрессионистских дневниках погоды» (Мандельштам). Не могу сказать, что они произвели на меня впечатление – по той лишь причине, что слово «впечатление» подразумевает вербально оформленную реакцию, тогда как я ощутил нерасчлененное слияние, опыт которого достоверно описан Кортасаром в рассказе «Аксолотль».

Тут должно быть пробелу, паузе, ибо – инобытие, безвременье; смутные, отрывочные воспоминания о прозрачных саркофагах, в которых покоились обломки каменных сот, сверкающие матрицы, артефакты другого мира…

Плиты с петроглифами, фотографии лабиринтов и сейдов. Плоскость песчаника со знаками ряби, похожая на открытую крышку рояля. Кривые магические зеркала. «Изломанный кусок антрацита, приобретший силу открытия» (Паустовский). Камень, бумага неолита: «кварц прорастает полевой шпат, создавая мелкий узор, напоминающий еврейские письмена» (Ферсман).

Дальше пошло по убывающей. Тесла, ножи, скребла, рубила, долота. Примитивная «костная и мускульная система производства» (Маркс). Орудия убийства, подтверждающие банальную мысль о том, что от вирусов мы отличаемся только лишь потребностью особым образом обставлять прекращение жизни своего собрата.

Достаточно было отказаться от объединяющей роли человека (или хотя бы представить это), как выставка – сотни предметов – превратилась в длинный ряд случайных вещей: такими бывают сны в разгар лихорадки.

Все распалось и рассыпалось, предметы стали пунктами в каком-то бесконечном списке, неспособном вызвать даже элементарное удивление: огнетушитель «Эврика-богатырь»; афиша, информирующая о премьере оперы «Неврастеники»; газетный лист с заметкой о медведе, который повадился топтать овсы…

 

ДОМ НА ОВАЛЬНОЙ ПЛОЩАДИ

 

Такого топонима в Петрозаводске нет, но назвать овальное овальным значит не придумать, а всего лишь опознать.

Путь от Музея к Галерее не только в высшей степени логичен, но даже более того, - не имеет альтернативы.

Невидальщина началась уже снаружи: надпись на каменной досочке гласила, что в этом здании учился Филипп Федорович Фортунатов. К своему стыду, я не знал этого человека. Оказалось, он – знаменитый, уровня де Соссюра, лингвист. Исследователь славяно-балтийской акцентологии. Знаток индоевропейских языков. Редактор «Русско-карельского языка». Член Общества изучения Олонецкой губернии, академик Петербургской Академии наук, профессор Московского университета.  «Дедушка» советских формалистов.

В этом имени знакомой мне была только фамилия – ее носил главный герой не так давно написанной мною повести. Мой Фортунатов – вот она, определяющая роль акциденций! – тоже был профессором, только истории, и (как бы) жил примерно в одно время с Филиппом Федоровичем, но в Астрахани.

Удвоение Фортунатова – удачный пример того, что я называю метафизической воронкой. Суть ее состоит в следующем.

Джиму Моррисону принадлежат ключевые слова: «События происходят вне нашего понимания и помимо нашей воли». Эта мысль – из разряда вечных: ученый в момент совершения им открытия или застигнутый вдохновением поэт ничем не отличаются от неандертальца, ставшего свидетелем возгорания дерева вследствие попадания в него молнии. Чудеса случаются ежесекундно, просто мы о них не знаем.

Мы все всегда приходим слишком поздно, но не опоздать невозможно, ибо этот зазор обусловлен особым устройством биологических систем, посредством которых осуществляется восприятие и переработка информации. Итог – мы имеем дело не с Событием как таковым, а с его отблесками. Наверное, это и есть воспоминания. Чаще всего они представляются в виде нудного перечисления, то есть самой примитивной индукции, но иногда принимают обобщенную форму мифа. И поскольку в Событии нет ничего человеческого, в том числе и софистики, оно всё – на звук, на вкус, на глаз и вообще приблизительно, - а значит, для всех.

Событие сильно своими подробностями, как раз благодаря им оно так страшно давит на нас, но и спрятаться от него возможно только в подробностях. Это как бинокль, в который можно смотреть с разных концов.

Но иногда вершится осознанное чудо – это когда ты приближаешься (буквально, то есть становишься географически ближе) к Событию. Причины, по которым это происходит, неочевидны, да и, по большому счету, не так уж и важны. Главное состоит в том, что ты втягиваешься в орбиту События, и если ты ведешь себя правильно, то Событие начинает тебе помогать. Ты как бы намагничиваешься и приобретаешь способность притягивать предметы, то есть ты сам становишься неким Событием. И тогда – каждое лыко в строку, любая капля в струю, прямая дорога, зеленый свет, бежишь под горку, выше ноги от земли, а кто не спрятался, я не виноват.

Образуется воронка, круговорот, черная дыра, своим существованием снимающая противоречие – как выясняется, кажущееся, – между пространством внутренним и внешним, выявляющая тождество их  структур. Всё в подмогу тебе: и книги, открываемые на случайной странице, и фразы на устах незнакомых людей, с которыми они покидают маршрутку, и ломаные сюжеты снов. Все работает на тебя: и оговорки, и цитаты, и даже ошибки!

Тебе даются знаки (вроде умноженной на два фамилии «Фортунатов»). Подтверждая правоту Беркли, они существуют только благодаря тому, что ты их воспринимаешь, но при этом они есть и в твое отсутствие тоже: допущение, неспособное быть опровергнутым логикой, хотя явление примерно такой же сложности – квантово-волновой дуализм – принято в качестве научной истины.  

Ты чувствуешь привкус слов, соленость (не солоноватость) каждой прикушенной до крови фразы. Ситуации, в которых ты обнаруживал свою слабость, становятся выигрышными. Там, где прежде звенела болтливая чушь, ныне немотствует мудрость, и где главенствовало соглашательство, утверждается поступок…

Но все это настолько банально, что мне даже немного стыдно за то, что приходиться так неизобретательно, в лоб, унижать читателя.  

 

* * *

 

Аквариумы комнат, залитые светом. В углах дремлют аккуратные старушки-смотрительницы; при твоем появлении они просыпаются и принимаются неуверенно прохаживаться по паркету, стреляющему им в спину холостыми. Они как будто патрулируют невидимую границу, вблизи которой встречаются со своими товарками и принимаются обсуждать уровень сахара в крови.  

На стенах, словно солнечные пятна, светло-лаковые доски икон. Св. Георгий – черный, кудрявый, – похож на юного Пушкина. А кресты на одеянии св. Николая – черно-белые, с округлыми краями, – напоминают паззлы.

В поисках лучшего ракурса, неизбежно упираешься в  макет церкви Преображения Господня что на острове Кижи, обязательный для каждого учреждения культуры в Петрозаводске, – но за мгновение до неминуемого, казалось бы, столкновения, успеваешь предотвратить непоправимое…

Как нетрудно догадаться, в Галерее реализуется та же последовательность, что и в Музее. Холст сменяет дерево, картина – икону, искусство – религию. Но этот процесс не выглядит насилием – исключительно благодаря одухотворенности частностей, с которыми приходиться иметь дело твоему взгляду.

Атмосферу благостной тишины не может нарушить даже чудовищный, режущий ухо перевод названий некоторых работ – чудесная «Отроковица» Чернышева оболгана механически-бездушным существительным «Girl» (sic!), и схожим образом унижен «Обетный крест» Крестовского.

А дальше – музыка, пробег, разлёт, ставшие редкими удары сердца; перестаешь цепляться к мелочам и застываешь косноязычным истуканом: живопись Трифонова. Особенно хороши «Звездная ночь» и «Собор»: фосфоресценция былинок и соцветий; размытая огнями, чуть подтаявшая ночь; растительная готика, лишенная угрюмости своего архитектурного образца; светящиеся шары одуванчиков – точь-в-точь всплывающие медузы или лампады, несомые под водой.

За неимением нужных слов в который раз обращусь к цитате (классики хороши еще и тем, что их с равным успехом можно использовать как за, так и против): «фонарность, ламповость, люстровая подвесочность» (Мандельштам).

Находясь вблизи от этих картин, чувствуешь тишину, готовую нарушиться позывными цикад, а еще они пахнут – мокрым сеном и потревоженным разнотравьем.

Изумительна также и «Композиция с клеткой», из-за своей темной, но теплой гаммы и тщательно выписанных деталей способная быть выданной за творение какого-нибудь итальянца XVI века, – думаю, о такой характеристике может мечтать любой художник. Птица – снаружи клетки, а внутри – яйцо и мертвые красные цветы со срезанными стеблями, и все это на дымно-скалистом фоне.

Триптих «Мир природы»: странные конструкции, в которых угадываются перетекающие друг в друга обломки гипсовых масок, женские профили, промерзшие стебли камыша, разбитая яичная скорлупа, бесцветные листья, клешни крабов, пряди волос, разлапистые зонтики укропа, соломинки и человеческие руки, как бы заслоняющие отсутствующую голову. В фокус каждой композиции помещен инородный предмет: бесцветный прямоугольник, пламенеющая призма и что-то еще, мною неопознанное. В одном месте смутно «процитировано» корявое высохшее дерево, столь характерное для Босха.

Вообще, Босх – имя для Трифонова отнюдь не случайное. Маковые коробочки и огромные чертополохи лишнее тому подтверждение. Когда-то я читал статью, в которой утверждалось, что слово «босх» по-голландски означает лес, а «брейгель» – кустарник. Не знаю, насколько это правда, но «слушающий лес и смотрящие поля» – очень подходит к Трифонову…

Далее – акварели Харитонова, ныне покойного. Чудный цикл «Сортавала», тоже триптих. Какая-то картонная, слегка шероховатая живопись — мнится, что смотришь на театральные задники. Не думаю, что этим картинам предшествовали этюды или даже наброски, ибо они не написаны по частям, но проявлены целиком, но за кажущейся их небрежностью видна тщательная проработка.

В «Почте», так мне полюбившейся, властвует рисовый  цвет, близкий к свечению люминесцентной лампы, хотя белого в ней не так уж и много. Городской квартал-остров, показанный во фронтальной плоскости, отнюдь не выглядит угловатым – быть может, за счет неестественно больших круглых фонарей, к тому же размещенных высоко в небе, словно два симметричных солнца. Из-за того, что столбы изображены художником полностью, то есть доходящими до середины невидимых абажуров, фонари эти похожи на часы с одной стрелкой или – сравнение вот оно, в нескольких шагах позади, – на трифоновские чертополохи.

«Латинский квартал» – противоположность «Почты», ее негатив. Четкие, как на рентгенограммах, тени. Резкие, будто переломы, контрасты. Полнокровные, застойные объемы.  Густые, насыщенные краски – винные, кофейные, сажевые. Облака, мало отличимые от крыш. Штукатурка, расходящаяся кое-где полами халата и обнажающая кирпичную плоть стен.

Невинная суггестия названия оказывает свое действие, и ты искренне находишь в этой картине какие-то парижские планы – не личные, поскольку в «заграницах» ты отродясь не бывал, а сугубо литературные, возвращающие тебя к идее театральности.

«Воспоминание» – кульбит назад, к свету, к (разлитому) оттенку (разлитого) топленого молока; мне иногда снятся сны со схожим освещением. Неясные, подчеркнуто условные фигуры людей, статично утвержденные на замощенной шоколадной плиткой мостовой; разнообразные окна, которые ты невольно начинаешь пересчитывать; прочерченные тушью провода — так рисовал Лорка...

Незначительное, буквально на градус-другой, понижение температуры: Чекмасов, «Вид из окна». Наглухо, на все пуговицы застегнутый пейзаж, каких в Петрозаводске и поныне множество – надо только немного отъехать от центра. Коробки деревянных домов, разбросанные в снегу почти наобум. Деревенская лаконичность и суровость городского предместья. Не без изящества выписанная тюлевая занавеска, нисколько не смягчающая общего похоронного впечатления.

Суло Юнтунен. Разумеется, без него никуда, во всяком случае, в Карелии, которая для Юнтунена была тем, чем была для Сезанна гора Сен-Виктуар. Какая-то земляная (не землистая) живопись – безыскусная, детская, неуклюже балансирующая на грани предельной простоты, но при этом не уходящая в примитивность и узнаваемая сразу, при одном лишь беглом взгляде на полотно. Плотные, ровные, реже - глубокие тона глины, древесной коры и звериных шкур, сообщающие холстам необычайную убедительность.

В случае Юнтунена индустриализация Карелии, певцом которой он был, все эти А-образные телеграфные вышки, железнодорожные вагоны, портовые краны, фабричные трубы и заводские проходные, – все они обретают натуральный, природный вид и по текстуре мало чем отличаются от изб, плотов и рощ. Юнтунен вообще пишет искусственное как живое; он настолько уверен в своих силах, что не считает нужным менять регистр. Мне не очень-то по душе такая манера, но невозможно отрицать ее животворное влияние.

Чуть поодаль – работы сына Юнтунена, Олега. Поскольку от сравнений с отцом никуда (и никому, добавим мы с Фрейдом) не уйти, скажу, что сын более сдержан, собран и замкнут. Это впечатление, вероятно, можно объяснить тем, что Олег Юнтунен по преимуществу офортист. Но прямые соответствия в искусстве – штука спорная, и нельзя исключить того, что тут обратная зависимость, то есть техника подобрана под свойства личности.

Особенно это заметно в серии беломорских пейзажей – холодных, однотонных, почти графичных, норовящих вернуться к отстраненному лаконизму рисунка, хотя они выполнены тушью и темперой, что не подразумевают такого эффекта. Эти скупые поморские виды оставляют отчетливое ощущение границы, последней черты, точки невозврата. Пустынный берег, серый свет, исторгнутые морем валуны, коряги, водоросли – свидетельства драмы космического масштаба. 

Михаил Шлемович Юфа, «Белая ночь». Пространство, искривленное в тревожной манере импрессионистов. Башня Почтамта, чуть съехавшая набок, как шляпа. Дерево с ветвями, напоминающими руки. Тучи, повторяющие скомканные контуры листьев.

Ну, а напоследок – графика Тамары Григорьевны Юфы (редко где встретишь столь отрадную приверженность династическим традициям, как в Карелии). Не столько живопись (тушь, гуашь), сколько поделки стеклодува, к тому же разбитые: вздыбленные льдины, сломанные стеклянные плоскости, крошево хрустальных ваз, и все это отбрасывает свет, много света.

Основные используемые художницей цвета – черный и белый, достигающие своей максимальной выразительности в «Туонельском лебеде», - как нельзя лучше подходят для изображения вымышленного мира (не случайно известность художнице принесли иллюстрации к «Калевале»).

Однако «вымышленность» эта касается лишь человеческих фигур – вытянутых, угловатых, неуловимо неправильных. Именно люди создают атмосферу сказки, тогда как пейзажи – такие же мрачные, как у Босха, и с лаковым блеском Брейгеля, - заставляют говорить — не нам, но нас – о мифе. Сказка это местная разновидность мифа, со своей узнаваемой географией, оптикой, флорой и фауной.

Остается согласиться с избитым штампом: творчество Тамары Юфы есть художественный эквивалент Карелии.

 

 

 

Комментарии (0)

    Вы должны авторизоваться, чтобы оставлять комментарии.