Выпуск № 1 - выходит с апреля 2016 г.
Рукописи присылать по адресу:
jana.zhemoitelite@gmail.com
Авторизация
/
Регистрация
Литературно-художественный журнал Союза молодых писателей «Северное сияние». Главный редактор: Яна Жемойтелите (при участии Сергея Пупышева)
Адрес истины: улица Правды (часть 1)
Валерий Немов
Адрес истины: улица Правды (часть 1)

 

 (отрывки из эссе Последнее слово»)

Валерий Немов родился в 1976 году. Окончил медицинскую академию, более 15 лет работает врачом, живет в Астрахани. Пишет с начала двухтысячных. В 2012 году опубликовал роман «Частная жизнь поселенцев».

 

…Это напомнило мне просмотр фильма или, точнее, сна, и в данном случае озвученная фраза не является примером противоречия в определениях, поскольку сновидение было широкоформатным, цветным и плавным.

Я снова шел по Петрозаводску. Июнь на севере – странное время или – лучше – безвременье года. Весна  продолжается, лето начинается, осень подразумевается, а зима, как известно, всегда is coming.

Сложность заключалась в воздухе (если, конечно, воздух вообще способен заключать что-либо, даже метафорически), а именно: он был слоеным. Прогретые воздушные массы, в шлейфе которых плелись ароматы цветущих деревьев, неожиданно рассекались хлыстами холода.

Там, откуда я приехал, уже отбушевал первый, самый яростный пожар плодородия, оставив после себя пожухшие цветы, лабиринты густой травы и застенчиво краснеющую клубнику. Пережив натиск жары, земля и растения готовились к периоду прения, способному затянуться на несколько месяцев. Быстро достигнув броской, диковатой красоты, природа отказалась от эстетики и занялась деловитым, почти промышленным воспроизводством самой себя, и если глаз еще был способен радоваться картинам плодоношения, более-менее привлекательным, то обоняние безошибочно указывало на фатальность процесса в целом.

Запахи юга – суть ноумены, умозрительные комбинации поистине бесконечного количества составляющих, слившихся в намертво застывшие, как бы окаменевшие перцепты. Все дело в высокой температуре – из-за нее огородная грядка кажется плавильной печью, бродильным чаном или алхимическим горном, и укроп пахнет не только укропом, а обязательно чем-то еще.

Что касается севера, то его ароматы это простые, легко опознаваемые ощущения, сильные именно по причине своей однородности. К тому же они подчиняются законам геометрии, то есть, проще говоря, порывам ветра, которые на юге маскируются под спиралевидные испарения и вялое кружение, а здесь представлены прямыми линиями, наглядными и четкими, как шрам, оставленный опасной бритвой.

Луковица юга склеена из множества плоскостей, выполняющих функцию ширмы: сплошные шторы, листья, портьеры, зонтики, навесы, веера. Если добавить к этому списку солнцезащитные очки и кепки, получится, что человек на юге контактирует с природой только посредством кожи.

Всё здесь прячется, мимикрирует, притворяется – и это притом, что каждый объект старается выделиться и если не быть значительным, то хотя бы казаться таковым. Пустота, стыдливо прикрывающаяся значениями. Понятийный нудизм.

Но если юг это кулак, то север – ладонь, тут вместо сжатия правит разъятие во всех его смыслах, то есть и отделение частей друг от друга, и примирение спорщиков. Многоточие заменено тут пробелом. Открытые, ровные поверхности, заслуженно добившиеся равномерного освещения, сосуществуют без конфликтов – не как сварливые родственники, но как добрые соседи.

Июньский Петрозаводск оказался городом прозрачным, бодрящим и сладким, но с легкой кислинкой, как березовый сок. Это сравнение отражает ощущения, испытываемые при утолении жажды, – самом, пожалуй, невинном способе получения острейшего чувственного удовольствия.

Желтый цвет – обычно нервный и пугающий, – здесь был прикручен, словно фитиль керосиновой лампы, приглушен до неясного, размытого свечения, и все равно иногда звучал оглушительным импрессионистским взрывом: огоньки одуванчиков.

Летний Петрозаводск от осеннего отличался разительно – его словно достали из футляра, сбрызнули водой и положили на зеленый бархат: подходи, любуйся, бери на пробу. В те редкие моменты, когда показывалось солнце, он сверкал, как люстра в бальном зале императорского дворца. 

Там, где осенью высились смерзшиеся сугробы, теперь волновались кусты сирени, горели свечи яблонь и застенчиво стояли акации, силясь запахнуться в обрывки фаты.

Этой растительной триаде соответствовала другая, из «мира животных»: голуби, утки и чайки. Вид последних, сидящих на березах, сообщал пейзажу безуминку, которая меня, человека юга, настораживала – еще бы, столько несуществующих форм жизни сразу! 

Медленно и почти беззвучно проплывали автомобили, управляемые женщинами, которые приобщались к сложному искусству вождения, для меня и по сей день совершенно непостижимому. Эти женщины походили на работниц прибалтийских мыз, какими мы их знаем по советским фильмам о Петровской эпохе, только куда более ухоженных. Чистая кожа, омытые камушки глаз, аккуратная стрижка: экзотика – это ведь всегда эротика...

Поджарые пенсионеры в темно-синих, почти черных спортивных костюмах кормили терпеливых собак. Старички предпочитали кепки, они натягивали их на свои головы так плотно, как это только было возможно, и в итоге головные уборы казались кожурой диковинных фруктов. Что касается старушек, то они делали выбор в пользу легкомысленных беретов.

Юность пребывала в движении – похоже, вечном: девочки на велосипедах, мальчики на роликах. Попадались седые подростки (таков фенотип). 

Моложавые (не молодящиеся) бабушки, переживающие бремя счастливого рабства, без устали толкали коляски с младенцами вверх по Мурманской (можно и на мотив «вдоль по Питерской») под углом десять, а то и все пятнадцать  градусов.

Сыны Кавказа, ведущие себя повсюду примерно одинаково, прикладывали значительные усилия, чтобы доказать этот кажущийся сомнительным тезис. Один из них – разумеется, таксист, – долго вытряхивал пыльный автомобильный коврик прямо посреди автобусной остановки, повергая окружающих в брезгливую оторопь. Оценка его действий была не столько ироничной, сколько уничижительной: «Наездник!», – раздался женский голос. 

 

●●●

 

Мой первый визит в Петрозаводск напоминал свидание, со всеми присущими ему атрибутами: смущением, боязнью быть отвергнутым, смутными надеждами. Второй приезд больше походил на сожительство, в чем лично я не вижу ничего плохого.

Те немногие люди, которые знали о том, куда я еду, реагировали на это известие одинаково: «О, Карелия, – упоенно восклицали они, – c'est magnifique!». «Нет, Петрозаводск», – въедливо уточнял я, после чего их восхищение резво редуцировалось до трезвого одобрения.

Мне приходилось разъяснять, что Петрозаводск и Карелия далеко не синонимы, и что хотя они соотносятся друг с другом не так, как Москва и Россия, но между ними все же существуют определенные различия, не достигающие, однако, уровня антагонизма.

Попутно я выяснил, что Карелия, не сумев избежать участи любого другого географического региона, существует в сознании неместных исключительно в виде туристических стереотипов. Список последних пространен: поделки из одноименной березы и шунгита; беломорские архипелаги и островные монастыри; водопады, петроглифы и мраморные каньоны; десятки тысяч озёр, включая два величайших в Европе. Интеллектуалы могут добавить к этому перечню бальзам, сработанный в городе, чье название звучит ласковой заменой матерщины: Лахденпохья, а вкладом сюрреалистов может стать причудливый этнохороним «лахденпохчане».

Мой роман с Петрозаводском лучше всего проиллюстрировать цитатой из «Обмена разумов» Роберта Шекли: «Некий мудрец  однажды  спросил: "Что будет, если я  войду в  Искаженный Мир, не имея предвзятых идей?". Дать точный ответ на такой вопрос невозможно, однако мы полагаем, что к тому времени, как мудрец оттуда выйдет, предвзятые идеи у него появятся».

В соответствии с данным предположением у меня после прошлогодней поездки действительно появились предвзятые идеи, и теперь я считаю Петрозаводск тем местом, где уличные вывески «СЕРВИС» машинально читаются как «СЕВЕР».

Летом я увидел в Петрозаводске то, на что осенью не обращал внимания. Так, в районе Набережной Варкауса (не могу удержаться: «Варкаус. Хливкие шорьки»...) приметил я лежащий на земле огромный валун, верхняя грань которого была укрыта какой-то старой кацавейкой, – камень приспособили в качестве скамейки. В другом месте мне бросились в глаза булыжники, выкрашенные в зеленый цвет; помнится, первой моей мыслью была: «Им же нечем дышать!».

В непосредственной близости от сквера с памятником Андропову расположился магазин «Для тех, кто шьет», что в принципе показалось мне логичным.

Оказалось, что летом здание петрозаводского ЗАГСа неуловимо похоже на астраханский планетарий (возможно, все дело в  балюстрадах), из-за чего молодожены обнаруживали сходство с космонавтами.

А на окраинах – редкие штакетники, плохие дороги, разномастные палисады и обложенные голышами миниатюрные садики, каждый из которых – чудовищно разросшийся бонсай. 

И если в прошлый раз я жил на последнем этаже, то в этот – видимо, в качестве компенсации, – на первом, по-над землей. Дом, в котором я нашел временное пристанище, имел L-образную форму (впрочем, L вполне могло читаться и как Г – мне, поклоннику тетриса со стажем, такая трансформация не в диковину). Это была стандартная высотка, растущая в низине двора – тот располагался на довольно-таки крутом склоне и был разделен широкой террасой, отданной под детскую площадку.

Квартира, лишенная индивидуальных особенностей – как в «комплектации», так и в оформлении, – ничего не сообщала о своих владельцах, кроме того, что они, пожалуй, были все-таки людьми.

Мне пришлось заново привыкать к элементам обстановки, отсутствующим в моем быту. Знаете, все эти электрические кухонные плиты, хитрые краны в ванной, плоские комнатные обогреватели, специальные ножи для чистки картофеля, микроволновые печи с сенсорным управлением, – на то, чтобы разобраться, как они работают, у меня обычно уходит уйма времени…

 

 

ПОРТРЕТ ИЗВЕСТНОГО

 

Единственной уликой оказались книги, причем их количество было минимально достаточным для того, чтобы говорить о них во множественном числе: две.

Первая из них принадлежала к тошнотворному жанру «женского романа». Мне удалось не запомнить ни ее названия, ни фамилии ее автора, – спасибо беспамятству! Открыв наудачу пухлый томик в мягкой обложке (это было похоже на то, как если бы я разломил пропавший пирожок), я прочел бросившуюся мне в глаза фразу, в которой героиня, следуя вопиющему дилетантизму автора, «подкрутила винты на грифе гитары». Гэллап прав: чтобы оценить вкус супа, не обязательно съедать всю кастрюлю.

Но зато вторая книга оказалась из разряда тех, общества которых ищешь именно в отпуске, поскольку пребывая в обычном, замусоренном состоянии сознания, читать такое не будешь. Это был сборник романов Герберта Уэллса: «Машина времени», «Остров доктора Моро», «Человек-невидимка» и «Война миров».

Взглянув на даты написания (или опубликования) этих вещей, я отметил их последовательность: 1895, 1896, 1897 и 1898 годы. Мое удивление обусловливалось следующим: ведь это были не просто четыре отличных истории (что косвенно подтверждается их многочисленными экранизациями), но прежде всего четыре концепта, каждый из которых служил образцом, эталоном.

Уэллс – замечательный писатель; я знал это давно, но только теперь, перечитав его спустя почти двадцать лет, понял почему. Его мастерство состоит не столько в стабильности таланта или в новизне идей, чью привлекательность нельзя игнорировать, сколько в той скупости, с которой он эти идеи воплотил. Ситуации, описанные Уэллсом в упомянутых романах, можно было «развернуть» в подробностях, состряпать на основе каждой из них сериал, тогда как Уэллс ограничился (то есть ограничил себя) даже не одной серией, а трейлером к ней. В этом его отличие от Честертона – писателя куда более талантливого, но подчас небрежного в чисто литературном плане.

Сначала Уэллс описывает мысль (то есть превращает ее в зрительные образы), потом он ее сгущает, затем смещает, а в финале этого процесса – обрабатывает ее разумом. Иными словами, он выполняет работу сновидения (не будем забывать, что 24.07.1895 года в одном из ресторанов Вены «доктором Фрейдом была раскрыта тайна сновидений»).

 Такое «самокупирование», «приструнивание» себя, жесткая авторская правка – родовая черта английской классической литературы. Причины подобного способа обустройства текста кроются, возможно, в особенностях островного мышления: на острове, даже если он крупнейший в Европе, особо не развернешься, поскольку психологические препоны обнаруживаются задолго до географических, и поневоле приходиться экономить на всём.

Джон Донн, отрицая изолированность человека, его «островность» («No man is an island… Every man is a piece of the continent»), фактически утверждает ее – во всяком случае, касательно его родины.

Обращение к фантастике, экзотике, равно как и склонность к авантюрам, также понятны – с острова может быть только один путь: наверх.

Другой признак островного мышления заключается в его предельном картировании, в необходимости строгого учета и собирания примет реальности, в недопустимости мелочей, в признании ценности каждой церквушки, харчевни или мостка. Осознаваемый английской литературой дефицит пространства находит свое выражение в пристальном внимании (допускаю, что кому-то оно может показаться мелочным), которое она проявляет, в частности, по отношению к населенным пунктам.

Уэллс – стопроцентный британец и в этом тоже, достаточно навскидку перечислить главки, в названиях которых фигурируют Айпинг, Порт-Стоу, Грейт-Портленд-стрит, Друри-Лейн, Харселлская пустошь, Чобхемская дорога, Уэйбридж и Шеппертон, Путни-Хилл и т.д. Описывая экспансию марсиан, Уэллс позволяет себе такую фразу: они «медленно продвигаются к Чертси или Винздору», а в другом месте он пишет, что  «марсиане разрушили Ричмонд, Кингстон и Уимблдон», а также «захватили Байфлит, Пирфорд, Рипли и Уэйбридж».

Кстати, нельзя не заметить, что названия английских населенных пунктов практически неотличимы от английских же имен и фамилий: прекрасный пример очеловечивания пространства!

Хваленая демократия, Хартия Вольностей, железный распорядок дня, увлеченность спортом и даже идеальные газоны и привидения – все это прямое следствие номинализма (на острове очень трудно быть платоником, хотя Кембридж с успехом опровергает это утверждение). Возможно, пресловутый британский эмпиризм (записной антагонист немецкого идеализма) обусловлен, грубо говоря, теснотой, когда ты сталкиваешься с предметами буквально нос к носу, а также бегством, которое ты из вежливости называешь путешествием.

Приверженность сложившемуся порядку и его сохранение есть результат понимания его – порядка – необходимости: если вещь (предмет, идея, человек) сохранилась в условиях скученности, значит, она действительно нужна. Верность традициям это прямое следствие того, что любой предмет, каким бы ничтожным он не выглядел, наделен душой, сущностью, индивидуальностью.

Читая Уэллса в чужой квартире, я вновь пережил приступ топофилии – недуга, которым я страдаю с детства и которым я заразился именно от английских писателей, в частности, от Конан Дойля. Под термином «топофилия» я понимаю здесь не «привязанность к определенному месту», как это формулирует Башляр; скорее, речь идет об особенностях топонимики, преимущественно английской (не шотландской, ирландской или валлийской). Инициальным моментом этой безвредной пагубы были рассказы о Шерлоке Холмсе: Уайтчапель, Чаринг-Кросс, Паддингтон, Стрэнд, Вест-Энд – список можно продолжать долго, но не бесконечно, ибо, как уже было сказано, все учтено.

Квинтэссенцией данного направления, его кульминацией следует, безусловно, считать роман Честертона «Наполеон Ноттингхилльский», в котором жители указанного лондонского района вознамерились обособиться от всего остального мира — так сказать, возвести остров в квадрат. Регрессивные фантазии и призыв «назад в утробу» благодаря непрофессиональному философствованию автора получили в этом тексте блестящее воплощение.

Кстати, в «Отравленном поясе» Конан Дойля – еще одной вершине жанра, – перечисление гибнущих деревень звучит как некролог миру в целом.     

Для меня «фантастика» Уэллса состоит не в технических чудесах или научных прорывах – после цифровой визуализации Голливудом их описание выглядит безнадежно устаревшим, – а в контрастном по отношению к этим «грандиозным событиям» живописании заурядных примет повседневности.

Сейчас, в эпоху глобализации, умильно читать такие строки: «брат не беспокоился о нас, так как знал из газет, что цилиндр находится по меньшей мере в двух милях от моего дома» (речь идет о приземлившемся космическом корабле марсиан). В конце XIX века две мили – это солидное расстояние!

А вот еще: «Потрясенный могуществом марсиан, я решил немедля увезти жену в Ньюхэвен, чтобы оттуда выехать за границу». Видимо, могущество пришельцев не распространялось на Францию. 

Романы Уэллса, несмотря на обилие в них hi-tech`а и драматических пертурбаций, написаны с позиции пешехода, мещанина и ребенка. То есть, по-другому, журналистом. Ведь только тот, кто движется медленно, способен воспевать скорость («Черепахи – большие поклонники скорости», Кортасар). Только заурядный человек способен отреагировать на атаку марсиан таким образом: «Шляпа моя исчезла, и воротничок соскочил с запонки». И только ребенку удивление присуще не просто как черта характера, а как насущная потребность.

Отдельная тема для меня – кулинария в классической английской литературе (по сравнению с процессом поглощения пищи чтение о еде оставляет простор для фантазии). Но не только как увлекательное перечисление блюд – зажаренная  почка (завтрак в «Улиссе»), пирог из ревеня (Агата Кристи), пудинг (естественно, Кэррол), диккенсовские чаепития, – что само по себе может составить интригующее повествование, – а прежде всего как обобщенная связь между продуктами питания и состоянием духа.

В юмористической форме об этом писал Джером К. Джером. Этой же мысли Уэллс придал почти трагический оттенок: «Влияние пищеварительных процессов на нервную систему подрывает наши силы, отражается на нашей психике. Люди счастливы или несчастны в зависимости от состояния печени или поджелудочной железы».

Век под номером девятнадцать («изобретение Бальзака», О. Уайльд), несмотря на весь его позитивизм, вульгарный материализм и меркантильность, являет торжество Идиота, Заратустры и Курильщика опиума.

Точно так же двадцатое столетие – вопреки желанию назвать его вотчиной Имморалиста, Постороннего и Homo Фабер, – останется в памяти эпохой Путешественника во времени, Жив-Человека и Человека, который был Четвергом. 

 

STONE AGE

 

Кристаллический щит Обонежья: навечно выстуженное пространство, оставленное после себя ледником. Бараньи лбы скалистых островов. «Немое красноречие гранитных глыб» (Мандельштам). Каменные цирки. Лесистые морены (по Бродскому – «залесённая губерния»). Близнецы-братья: сосняк-брусничник и ельник-черничник. Накипные лишайники. Морено-камовые отложения. Граниты, гнейсы, слюдяные кварцы, мраморные ломки, сланцы: выветренное каменное царство. «В земной коре юродствуют породы» (Мандельштам). Кажется, что в этих местах планета не раскладывала геолитический пасьянс, вытягивая «плутонические породы» наудачу, а как будто бы играла в домино, тщательно подгоняя друг к другу костяшки минералов и вулканических стекол.

Наверное, в любом городе русского Северо-Запада, словно бабочка в гусенице, прячется Петербург, который по отношению к этим городам есть обещание, счастливая оказия, зов, недосягаемая точка эволюции.

Общая для данной климатической зоны сцена – болота, хвоя, хмарь, море, клюква, дожди – одним своим наличием обуславливает появление иного героя. Этот герой ближе к спасителю, чем к победителю – он должен выручить, а не одолеть; он следопыт, обладающий упорством разума, а не гладиатор, раздирающий львов голыми руками.

Потребность в новом герое – не то чтобы это было осознанное желание, это скорее невысказанная мечта, потаенная надежда увидеть, как над черной водой вспыхнут шпили башен и вспорхнут крылья разводных мостов, а топкая почва укрепится арматурной сеткой проспектов.

Петрозаводск – не исключение, но «Пётр» в нем отнюдь не апостол, а царь-трудник (Petrus est). Возможно, еще и поэтому никуда не уйти от трудного (трудового) прошлого, от дыма, копоти, изгари, стружки и окалины. Но разве так ли уж необходимо куда-то уходить?

Мне кажется, я не имею права задавать этот вопрос – хотя бы потому, что мысль о нем пришла ко мне без малого в двух с половиной тысячах километров от так называемого дома. Другими словами, беглецу не следует осуждать или высмеивать попытку побега.

Есть еще одна причина, по которой я не должен оспаривать провинциальные грезы о столичном величии, а именно – пристрастность, ибо, находясь в Петрозаводске, я не могу оставаться спокойным. Да и как, скажите на милость, сохранить покой, когда тебя то и дело обжигают спонтанные метафоры? При помощи одной из них ты определяешь Петербург как город на вырост, который болтается на тебе, словно просторный костюм, а посредством другой обнаруживаешь сходство парков – растерянных, притихших, ластящихся – с выброшенными на улицу домашними животными.

Петрозаводск идеален, ведь идеальное не значит совершенное, но – лучшее для тебя. С этой точки зрения Петербург не идеален, но (мертвенно) совершенен – он настолько хорош, что к нему просто невозможно что-либо прибавить. 

У здешнего солнца обычно неестественный цвет, в котором нет ни красных, ни оранжевых оттенков, и на него можно смотреть не щурясь. А небо почти всегда способно служить иллюстрацией к определению тучи, какое ей дает «Международный атлас облаков» за 1898 год: «Толстый бесформенный слой темных облаков с разорванными краями, из которого обыкновенно падают продолжительные дожди». И лишь иногда, в виде исключения, над твоей головой дрожит, рассыпая тусклые сполохи, раскатанный пласт самородного сырого серебра.

Центр Петрозаводска занят песочной, рассыпчатой архитектурой, возрождающей – тавтология, конечно, – традиции Ренессанса. В крупных провинциальных городах реанимация европейского наследия происходила не напрямую – в полной мере это могло быть осуществлено только в Москве, – а косвенно, посредством сталинского палладианства, победившего конструктивизм. Петрозаводск – не столько отстроенный после войны, сколько фактически выстроенный заново и ставший образчиком «большого стиля», – не исключение. Кажется, что подъезды здешних зданий специально сделаны в расчете на единственный – акустический – эффект, а именно: гулкое эхо подкованных сапогов тех, кто поднимается производить арест и обыск.

Рыхлая, куличная сдоба Петрозаводска проедена ходами-улицами, по которым бродят люди, слегка ошалевшие от сладости цветущих яблонь. Вот уж точно «фисташковые улицы-пролазы» (Мандельштам)…

Ветер касается нежных плюмажей сирени точно таким же движением, каким женщины поправляют воротники рубашек у мужчин, которым симпатизируют. Что до утонченных акаций, то они часто подносят к своим несуществующим глазницам белоснежные платочки соцветий.

Поневоле заряжаешься (заражаешься) упругой пластикой потемок, которые здесь начинаются поздно, но длятся долго. Праздный, ты ходишь бильярдным шаром – от борта в угол, отсчитывая про себя такты, ибо в противном случае можно опоздать со вступлением.   

Неожиданно – и почти до крови – на тебя натыкается «закройщица одиночеств», образ из пастернаковской «Полярной швеи». Поэт имел в виду иглу питерского Адмиралтейства, но поскольку символ не имеет родины, то петрозаводское его воплощение – трехъярусная башенка Почтамта, увенчанная восьмигранным шатром со шпилем, – вполне оправдано. 

В Астрахани не наберется и пяти мест, где ты отмечаешь у себя нечеловеческую – буквально – зоркость, понимая под нею «земную оптику», о которой упоминали братья Гонкуры, процитированные Катаевым. Как правило, это длинные узкие улицы, замощенные добротными тротуарами, с невысокими особняками, растущими в двух шагах от мостовой, и малым количеством деревьев. Воздух там всегда близок к прозрачному, и это его свойство невольно перенимается хрусталиком глаза. Странно, но набережная не входит в этот перечень, хотя – казалось бы – уже если где и быть простору и перспективе, то на берегу великой реки. 

В Петрозаводске же – по масштабам вполне сопоставимом с Астраханью, – подобные места исчисляется десятками, и близоруким людям находиться в нем не только приятно, но и полезно. Сошлюсь на собственный опыт -  через несколько суток пребывания в Петрозаводске я внезапно перестал ощущать уже ставшее привычным напряжение глаз и начал наслаждаться зрением не как неким осознанным актом, а как естественной свободой от мышечных спазмов. 

Англичанин Уильям Гарвей (не 1578–1657, а 1796–1866) является автором эстампов, на которых различные страны представлены в виде человеческих фигур. Смирившись с несколько наивной наглядностью данного метода антропоморфной визуализации, можно применить этот принцип по отношению к городам.  

Петрозаводск даже в самых своих неприглядных ракурсах выглядит молоденькой замарашкой, Золушкой, которой надо-то всего ничего: чистой воды, мыльной пены, каплю духов. Что касается Астрахани, то она часто смотрится нарядной, но, увы, неряшливой старухой, у которой под пышным платьем зримо топорщится корсет – не такая уж и нужная деталь туалета, к тому же причиняющая физические страдания своей владелице и носимая ею не из ортопедических, а из этических соображений.

Петрозаводск мне кажется свободным от пресыщения, тоски и пессимизма – пороков, свойственных старости. Несмотря на свои три столетия, идентичные петербургским, он все еще юн, подтянут и деловит. Он, будто Штольц у Гончарова, «весь составлен из костей, мускулов и нервов, как кровная английская лошадь».

А если обратиться к гастрономической тематике, то можно сказать, что Петрозаводск это скромный бутерброд, тогда как Астрахань – казан с пловом, полным бараньего жира и разнообразных специй, убивающих вкус друг друга.

И дело не в том, что Астрахань старше Петрозаводска, а в особенностях климата. Жара развращает, холит леность, расстегивает воротнички площадей и с мясом вырывает неуставные броши перекрестков. Холод же - особенно когда задует рекостав (он же заморозник), - крепко стискивает ландшафт, превращая его в четкий оттиск или плотный слепок, который надолго остается в памяти.

Так за «пошловатым слогом портрета» (Фуко) виднеются какие-то неясные влияния, способствующие прояснению ситуации...

Гуляя по Петрозаводску, понимаешь, что туристическое обустройство местности – все эти полезные, но вульгарные киоски общепита, бары, магазины – необходимая мера. Это защищает тебя от нестерпимой красоты, снижают ее градус до температуры комфорта, когда ты становишься «тёпл, а не горяч и не холоден».

Регулярность застройки – это ответ человека на живую импульсивность природы, ее аритмию, попытка – во многом тщетная – ее уравновесить. Невозможность поймать ритм (как иногда говорят футбольные комментаторы, «мужчины меня поймут») – раздражает, поэтому размеренность и регулярность, эти непременные составляющие урбанизма, имеют заведомое преимущество. 

Но если город есть осмысленный порыв переиначить природу (точнее, не само это усилие, а его зафиксированные результаты), то Петрозаводск – самый неудачный пример данной политики, поскольку обилие в нем камня и дерева неизменно обращает город «к лесу передом». В этом он подобен пойманной рыбе, выпускаемой в реку.

 

●●●

 

Белая ночь – прямая инверсия mitternachtssonne, ночного солнца, то есть явление алхимическое, потаенное: запазуха мира.

Белыми ночами Петрозаводск похож на определение книги, данное Кантом: «речь в зримых знаках языка». Становится очевидной связь города с литературой, но не с русской классикой, как в случае Петербурга, а с так называемым серебряным веком фантастики. Характерные названия романов этой эпохи – «Polaris of the Snows», «Moon Pool», «Ebony and Crystal» или «Night Land» – созвучны пейзажу.

Восприятие – не чего-либо конкретного, а сам процесс в целом — здесь становится чуть другим: инаковым, иноковым, – и ты невольно начинаешь верить словам Агриппы о том, что соль есть загустелый сок.

Город как будто подсвечен изнутри, но природа этого света не термическая – кажется, что повсюду развешаны на просушку простыни или пододеяльники, и вот они-то и белеют в сумерках. Странное освещение – ракушечное, берестяное – есть своего рода камертон, на бесконечно длящуюся ноту которого настраивается весь город, и это схоже с состоянием увлеченного работой человека, который попутно напевает с закрытым ртом.

Во главу угла тут положена отнюдь не скупость, и даже не пресловутая экономность северян, но умение обходиться необходимым – добродетель редкая и потому ценная. Главный атрибут подобной тактики – не объем приобретенного, а количество неотданного. По-хорошему разумная бережливость, продуманная настолько, что облекается в форму уюта: меньший размах, быть может, зато большая глубина.

На юге не успеваешь получить ответ, потому как вопросы следуют один за другим непрерывно – струей, а не пунктиром. На севере тоже не знаешь ответа, но только лишь потому, что не понимаешь, о чем, собственно, надо спрашивать.

 

●●●

 

Согласно одной из версий, легендарная Гиперборея располагалась в приполярных широтах (т.н. арктическая гипотеза). Находясь поблизости от Беломорья, признаешь если не абсолютную правоту, то серьезную обоснованность данного предположения – обоснованность не географическую, а скорее метафизическую, за которую ответственен именно камень. 

Карельский камень лишен веселья «уральской Бразилии», а уж черноморской легкомысленности и подавно! Яшма, бирюза, аквамарин, топаз-тяжеловес, малахит, амазонский камень, «кристаллы нежные, как плесень» (К. Чапек), «ярко-лазурный и розовый крапы в дымчато-серой породе», «морского лета земляники» (Мандельштам), – всё это не для севера.

Тут в цене неброская солидность и лаконичная простота: черно-винные трубки шерла-турмалина, чье название переводится как «притягивающий пепел»; асбест, похожий на куски ребристого высохшего дерева; ромбоэдры исландского шпата, отливающего серебром и перламутром; хорошо прогоревшие головешки мурманита, впервые упомянутого Вильгельмом Рамзаем – исследователем русского Севера и автором термина «Фенноскандия» – как «новый минерал №3 из Ловозерских тундр».

Или вот беломорит, который был назван так Александром Евгеньевичем Ферсманом, выдающимся советским минералогом и геохимиком, по месту своего обнаружения. «Там, где Белое море своими белыми тонами сливается со светлым, бескрасочным небом, – пишет Ферсман, – там, где вся природа проникнута белыми ночами Севера, – там родился беломорит, этот лунно-мерцающий, загадочный камень. Нет, он не родился там, – это мы его там придумали!».

Ферсман описывает беломорит как «белый, едва синеватый камень, едва просвечивающий, едва прозрачный, но чистый и ровный, как хорошо выглаженная скатерть».

Или мусковит: чешуйки, скорлупки, пакеты листоватых пластинок, таблитчатые кристаллы, болотный лед. У него много синонимов: кошачье серебро, стекло из Московии (мне попадалось написание «московит»), белая слюда, московская звезда. Под «звездами» понимаются сростки сдвойникованных или стройникованных кристаллов. 

Или кальцит – расплавленные, спекшиеся темные зеркала, обладающие гладкостью ногтей, покрытых бесцветным лаком. Если долго всматриваться в эти слегка закопченные плоскости, то можно увидеть мутные волокна и стебли, мышастые вспышки, расцветающие на фоне мучнистых облачков.

Или схожий с рафинадом, раковинистый на изломе, микроклин - камень игручий (не игривый!), не то окутанный тончайшим голубоватым свечением, не то источающий его. Сплошные призмы, блоки, грани, скосы и столбики, обильно усыпанные мельчайшими блестками-зернами…

Желание потрафить туристам превратило сувенирные лавки Петрозаводска в некое подобие масонских лож – их полки ломятся от пирамидок и шаров, вырезанных преимущественно из шунгита.

В поисках необработанных образчиков местного камня я обегал весь Петрозаводск, пока в каком-то магазинчике на проспекте Ленина (естественно, а где же еще?), уже почти отчаявшись получить искомое, не наткнулся на витрину с булыжниками. Доставая выбранные мною образцы, продавщица сказала, что не открывала эту витрину несколько лет – настолько низок спрос на живой камень.

Беломорит, мусковит, кальцит и микроклин – обломки именно этих четырех минералов, каждый размером с женское сердце, я привез с собой в Астрахань. Они уравновесили интерьер моей комнаты, который до их появления страдал от переизбытка объектов, воспринимаемых – близорукости назло – исключительно визуально.

Среди последних числились шелкография натюрморта Яна ван Хейсума, фотогравюра Пиранези «Вид на мост и замок Святого Ангела» и картина анонимного художника на аналогичный сюжет, а также репродукция старинной, 1502-го года, карты мира Cantino Planisphere. Плюс несколько астраханских пейзажей, снятых мною в начале нулевых, то есть до 450-и летнего юбилея города, после которого Астрахань существенно (если не сущностно) изменилась, а может и вообще исчезла.

Перечень следует дополнить следующими предметами: керамической моделью маяка с прилепившимся к нему домиком; металлическим подсвечником, стилизованным под стебель какого-то растения; прозрачной цилиндрической вазой, доверху наполненной раковинами.

Эта с позволения сказать коллекция бессистемностью своей напоминает добычу мародера-неудачника или – что почти синонимично – список трофеев, вынесенных Бегемотом из ресторана дома Грибоедова: обгоревший поварской халат, ландшафтик в золотой раме и «цельная семга».

Камни отлично прижились – во многом потому, что их окраска прекрасно гармонировала с цветом книжных корешков. Камень и слово нашли друг друга, и это отнюдь не случайно – редко когда язык достигает такой выразительности, как при описании камней. Ведь цвет может быть мясо-красным, травяно-зеленым или молочно-белым; кристаллы – шестоватыми или игольчатыми; блеск – стеклянным, алмазным или шелковистым. Добавьте «сноповидные сростки», «мозаичный рисунок фигур растворения», «побежалость», «спайные пластины», «рудное поле» и даже неблагозвучную «благороднометалльную минерализацию», – получится репертуар не хуже, чем у Лысенко! 

Нельзя не заметить, что та деятельность, которая вопреки «прогрессу» смогла – хотя бы отчасти – сохранить ручной труд, обладает необычайно сочной и живописной речью: это происходит потому, что труд не подменяется речью, но оседает, концентрируется в ней, как крупинки золота на дне лотка.

У этой закономерности может быть и прагматичное объяснение: машины, в отличие от людей, способны обходиться кодами и шифрами. Но мне кажется, что в данном случае налицо корреляция между возвышающим характером ремесла, его близостью к насущным потребностям человека, и неиссякаемым богатством словаря – взять, к примеру, работу пекаря, кузнеца, моряка или священника. Я твердо уверен в этом, и слово мое – кремень.

 

В ТУ ЖЕ РЕКУ

 

Приобщение к культуре – процесс утомительный и, слава богу, где-то даже скучный. Мало кто довольствуется школьной программой и дворово-подъездными песнопениями под гитару, большинство идет дальше, но до финиша, – который всегда промежуточный и призрачный, – доходят все-таки немногие.

Хотя, с другой стороны, в отношении тех, кто осилил алфавит и научился выводить свое имя, сразу же начинают действовать многочисленные фильтры, назначение которых заключается в удержании художественного вкуса на максимально низком уровне. Примеры таких фильтров можно множить бесконечно, но достаточно будет упомянуть радиостанции FM-диапазона, так называемые «глянцевые» журналы, разделенные по половому признаку, и школьную программу в той ее части, где речь идет о литературе.

Уверен, в ближайшем окружении каждого из нас есть человек, который считает, что плачевное состояние современной общественной нравственности и культуры есть результат чьей-то целенаправленной деятельности.

Не думаю, что этого индивидуума следует автоматически зачислять в параноики, ибо для него уготовлена иная ошибка. Мне кажется, что привычные оппоненты таких персонажей – либеральная «загнивающая» Европа в частности и заграница вообще, ЦРУ, «пятая колонна», архаичные «жидомасоны» и прочая «мировая закулиса», – в процессе наблюдаемого упадка играют весьма незначительную роль. Тут в ходу совсем иные мифологемы (или, если воспользоваться выражением Фуко, стратегические императивы) - «спрос», «рынок», «экономика», «спекуляция».

Но даже указанные строкою выше диспозитивы (почему бы не назвать их «идолами», в духе Френсиса Бэкона?) – при всей их глобальности и, соответственно, понятийной размытости – не формируют ущерб как таковой, а только лишь маркируют поле, в котором он происходит.

Я хочу сказать вот что: не надо искать конкреций, ответственных за умысел, поскольку все случается само собой, естественным порядком. Это как если бы «Матрица» братьев Вачовски – «братьев», надо отметить, условных, ибо один из них сменил пол, - была порождением не искусственного интеллекта, а следствием биохимических реакций, протекающих в синапсах мозга.

Конспирологические конструкции лишь потворствуют гордыне; они работают локально, «от сих до сих», тогда как в отношении систем, количество элементов в которых стремится к бесконечности, они бессильны.

Обыкновенная магия: так называемая объективная реальность – то есть то, что находится по ту сторону черепа, – проникает в него (возвращается?) в виде ощущений. Двоичный код человека: адреналин/серотонин. 

Чтобы дойти до откровенного кощунства, мне нужно отважиться, решиться, собраться с духом. Это я о том, что предыдущие фразы были приготовлением к следующему умозаключению: возможно, что бога в традиционном его восприятии, то есть как антропоморфного создания, способного к совершенной эмпатии, – просто не существует, а вместо него имеется безвидная сила, занятая тотальным регулированием. Бог как «абсолютный вахтер» (Башлачев), как некий надмирный датчик, – может, именно в этом заключается подлинный атеизм…    

Искусство, также как и мир, генерирует мифы, и этот факт отражает не столько назначение данных структур, сколько способ их трансляции, развертывания. Взаимодействуя с ними, человек становится на пути неких потоков, которые он либо отводит, либо включает в себя. И третьего не дано, ибо культура понятие качественное и категоричное. 

Учить – в самом широком смысле – необходимо, но вот спрашивать урок – наивно. Хотя бы потому, что это слишком уж походит на дознание или выпытывание, то есть на репрессивные церемонии.

То, чему надлежит быть усвоенным – усвоится само: как ни вбивали в головы наших родителей учение Маркса-Энгельса, от него в них ничего не осталось, тогда как тексты Думбадзе или Трифонова оказались ими воспринятыми без всякого принуждения.

Трава растет незаметно — так же, как движется минутная стрелка.

 

Продолжение следует.

 

 

 

 

 

Комментарии (0)

    Вы должны авторизоваться, чтобы оставлять комментарии.