Выпуск № 1 - выходит с апреля 2016 г.
Рукописи присылать по адресу:
jana.zhemoitelite@gmail.com
Авторизация
/
Регистрация
Литературно-художественный журнал Союза молодых писателей «Северное сияние». Главный редактор: Яна Жемойтелите (при участии Сергея Пупышева)
На просторах биополей моей биологии и моей биографии
Тамара Хайленко
На просторах биополей моей биологии и моей биографии

 (Продолжение, начало № 2)

 Тамара Хайленко родилась в 1947 году в Алма-Ате, куда ее отец был направлен на работу после возвращения с фронта. Семья ее принадлежала к среднему классу послевоенного советского общества. В 1971 году Тамара окончила филфак Казахского госуниверситета им. Кирова, преподавала в средней школе. Литературную деятельность начала в 12 лет, когда в журнале простор (Алма-Ата) был опубликован ее первый рассказ. С 1989 года живет в Нью-Йорке. Тамара Хайленко – автор нескольких романов, повестей и множества рассказов, опубликованных в США и России. Пишет под псевдонимом Наталья Асенкова

 

Теперь с огромным чувством облегчения и,  разумеется,  сохраняя спокойствие, я приступаю к сказанию о своей замечательной школе № 39 имени В. И. Ленина. Примечательно, что в нашей школе за время моей одиннадцатилетней учебы феноменально менялись директора. Если до шестого класса наш 5 Б проучился при директоре Утнасине, достойном классическом интеллигенте, по слухам окончившим гимназию в Москве в давние времена, и вышедшем на пенсию по старости во время моей учёбы в школе,  то потом я запомнила только двоих боссов – один носил фамилию Коротков и носил синий китель с  полосками воинских ленточек,  а второй был альбинос Мартемьянов. Имен же их я совсем не помню!

Коротков до появления в нашей школе руководил детской колонией для малолетних преступников. Он имел привычку выстраивать нас во дворе школы, невзирая на ноябрьский ветер, и требовал стоять по стойке «смирно» этак с полчаса. Также он сообразил для улучшения дисциплины пустить по коридорам школы на переменах неведомую личность – кряжистого мужика с чапаевскими усами, который держал в руках широкий ремень с огромной квадратной желтой пряжкой. Иногда наши мальчишки шептались, что этот мужик ударил стальной пряжкой кого-то прямо в висок,  и мальчик попал в больницу.  Мы стояли тихо у стенки,  рядом с дверью в класс.  Никто не шумел.  Никто не улыбался...

Так продолжалось два года.  Я  и другие девочки кашляли,  простудившись.  Коротков,  в нервном тике дергая правой ногой,  медленно шел по коридорам школы.  Мы перестали выходить из класса на перемены. У меня и сейчас стоят перед глазами эти садистские прогулки негодяев по коридорам моей школьной неповторимой жизни!  Однажды ремень достал моего соседа по парте,  Вову С.  У него на щеке,  захватив висок,  растёкся кровоподтек сине-желтого цвета.  Долго не сходил с его лица этот жуткий синяк.  Вова рос без отца,  с безответной матерью.  Мерзавцы,  затесавшиеся в нашу школу,  точно выбирали,  на ком можно сорвать свою пьяную злобу за собственную недостаточно оплаченную жизнь!  Завхоз и директор воровали. Дело раскрылось. Не знаю,  что именно они делали,  но за вечное выпрашивание денег у родителей учеников на шторы для класса и на материальную помощь малоимущим ученикам,  Короткова запнули назад в колониальную систему,  а кряжистый садист с ремнем,  как говорили,  вовремя сдох.  А то бы посадили...

Вместе со смертью Отца народов Сталина пришла явная свобода глумления над авторитетами. Вместо нашей первой учительницы, интеллигентки Анны Семеновны, классным руководителем стала Дина Семеновна Ходас. Она была учительницей русского языка и литературы,  а родом была с Украины,  и там же училась,  хотя трудно было сказать, что именно она окончила. Дина Семеновна  рыжеватая,  крошечного роста женщина,  старая дева,  с характерным пианино сзади и горбинкой на носу,  не любила и не блестяще знала русский язык,  но зато великолепно знала украинский!  И кое – как проведя урок русского,  разобрав приставки-суффиксы,  она азартно и торопливо переходила к уроку литературы. Начинался  настоящий концерт!  Она  рассказывала о гоголевских  Вечoрах на Дiканьке,  а потом перескакивала на Лесю Вукраiньку и читала,  читала наизусть то Тараса Шевченко, то ещё бог весть кого. Я ручаюсь сейчас  как учитель литературы с достаточным опытом работы,  что тогда в нашем классе никто из учеников не смог бы ответить на простой вопрос, какую тему урока объявила сегодня,  например,  уважаемая Дина Семёновна?  Какой материал мы проходили? Я и сейчас не знаю,  что именно мы тогда изучали. Помню только одного Короленко и его повесть «Дети подземелья».  Что мы ещё читали  тогда,  готовясь к урокам литературы, я совершенно не помню.  Но я с удовольствием слушала Дину,  мне нравилась её страстное чтение украинской поэзии. Проливая слезы над страшной обреченностью детей из украинского подземелья хронической нищеты,  я  старалась прочитать дома что- нибудь похожее на эту книгу.  У нас скопилась к тому времени довольно обширная библиотека.  Мой отец,  не теряя времени,  с напором энтузиаста подписывался на издания классиков, вовсю пользуясь привилегиями своего министерства,  а мама  охотно покупала книги у своих пациентов,  имеющих отношения к книжной торговле. Я зачиталась «Детством» Горького прежде, чем школьная программа по литературе подошла к этому произведению. Однажды Дина, как мы звали её в классе между собой,  начала рассказывать об Максиме Горьком,  который приезжал в те края,  где юная Дина училась. Прижав к сердцу свою маленькую пухлую руку, Дина рассказала, что Горький плакал,  просто заливался слезами,  поскольку любил и понимал людей,  странствовал и голодал в юности.  Горький сопереживал, он сочувствовал людям! Рассказ Дины был трогательным.  Горький что-то обещал прислать тому учебному заведению,  в котором Дина училась.  Кажется,  книги.  Но уехал к себе и не прислал.  И Дина сказала вдруг:

– Мы так и поняли, что Горький просто наобещал нам, но не сдержал своего обещания.  Наверное,  забыл.  Что с него возьмешь? Мы его приняли  как родного человiка,  а вин был простой москаль...

 Она замолкла,  успокоившись.  Я подняла руку,  как и подобает отличной ученице,  и спросила:

– А что такое москаль?

Дина даже покраснела. Вообще она краснела нередко,  мы привыкли к внезапным  изменениям её кожного покрова на лице. Но на этот раз она смутилась и пробормотала что- то невразумительное,  вроде,  мол,  это такой странный человек,  излишне забывчивый...

Я, разумеется, рассказала дома про слово «москаль»! Помню, что мой отец сказал,  усмехнувшись,  что учителей не всех надо слушать! Горького мой отец, естественно,  ценил. Потом прошло время,  и перед Новым годом Дина Семеновна начала заполнять классный журнал с графой «национальность». После моей фамилии было человека четыре в конце списка, их фамилии начинались на Ц и на Щ.  Дина заполнила их данные по списку,  пропустив меня,  а потом сказала:

– Тамара,  подойди ко мне,  пожалуйста.

Я подошла к учительскому столу. Урок – классный час – был последним, и звонок прозвенел. Многие ребята сгрудились вокруг стола тоже.  Дина произнесла с интонациями  торжества:

–  Тамара! Я заполняю графу национальность. Что я должна написать в твоей графе? Еврейка или украинка?..

Я замерла.  Почему она меня вдруг спрашивает?  Но привычка отличницы отвечать на вопросы учителя быстро взяла свое,  и я ответила:

–  Я русская.  Так и пишите,  Дина Семеновна.

Она помолчала минуту-другую.

–  Надо говорить правду,  Тамара,  – тихо произнесла она. – Ты еврейка? Нехорошо отказываться от своей национальности...

Кто-то из наших девочек толкнул меня в спину и прошептал:

– Ну,  скажи ДА!  Что тут такого?

Горячая волна  захлестнула меня на мгновенье. Почему вдруг мне не верят? Но я твердо знала,  что учусь на отлично,  и я сказала уверенно:

–  Я русская.  У меня только фамилия украинская.  Но папа  русский.  Он родился в Сибири.

– Значит,  пишем по папе. Но почему не по маме,  я не понимаю. Национальность  пишется по матери...

– Нет, – снова твердо сказала я. – Национальность по отцу пишется. Но если хотите, так пишите по маме.  Мама тоже русская...

–  Ну,  тогда так и запишем тебя  в русские,  – сказала Дина.

Неожиданно во мне проснулась надменность смолянки Любочки! Я пожала плечами и сказала:

– Можете записать меня даже в Институт благородных девиц. Там русские учились, правда? Мне вообще все равно...

То был  ужасно глупый ответ с моей стороны! Но Дина,  вероятно,  приняла этот дурацкий ответ за оскорбление!  С этого дня Дина Семеновна вызывала меня к доске отвечать на самые сложные вопросы. Придиралась к любой неточности в ответе, к любому промаху по поведению!  Возвращалась я домой нередко со слезами обиды, но бабушка пришла ко мне на помощь,  посоветовала сочинять стихи и рассказики и отвлекаться от глупости жизни в фантазиях и мечтах.   И я написала свой первый  рассказ о жизни цветов на подоконнике.  Суть заключалась в том,  что они питались солнечным светом и теплом комнаты...

В конце четвертого класса меня и ещё нескольких ребят запросто приняли в пионеры. Я была очень довольна,  сбор проходил торжественно,  во дворе школы, в теплый майский день.  До этого дня на мне лежали обязанности в нашей октябрятской звездочке поливать цветы. Не скажу, чтобы наша Анна Семеновна очень следила за нашей октябрятской жизнью, но Дина Ходас на наш пионерский 5 Б здорово нажала!  И тогда я  начала бурно участвовать в пионерской жизни  –  меня дружно выбрали художником и редактором стенгазеты, заметив, что меня всегда хвалил наш учитель рисования Александр Степанович. В нашей школе он преподавал ещё черчение, и парни из старших классов его на руках носили. Многие учащиеся нашей школы ушли в индустриальный и радиотехникумы и вспоминали об этом учителе черчения с огромной благодарностью. Он работал также в фотоателье и сильно принимал на душу. Но старшеклассники не осуждали его,  только рассказывали друг другу со смехом, как Степаныч возвращается домой,  падая со ступенек в подъезде. Александр Степаныч дружил с зубными техниками,   работавшими с моей матерью,  и решил,  кажется,  взять Дину на себя!

Мама,  вернувшись с работы,  объявила мне,  что не надо бы мне хамить Дине Семеновне,  что надо её пожалеть и понять – она не вышла замуж,  детей нет,  и вообще в её совершенно пустой жизни ничего не происходит! Нет в её жизни никаких праздников и событий! Одни школьные будни. И потому Дина выдумывает разные истории про людей... Во всяком случае я перестала волноваться перед каждым уроком Дины, а она прекратила меня травить при каждом удобном случае, но фыркала и кляузничала за моей спиной. Она  не дружила ни с кем в школе. Только немного с Анной Семеновной, но явно с чувством собственного превосходства разговаривала с ней...

А между тем наш класс, поставленный на ноги именно нашей первой учительницей,  действительно учился!Наша основная группа девочек,  тринадцать человек которые учились с первого по одиннадцатый классы в нашем Б, а потом в нашем же  переименованном В классе,  все окончили школу с золотыми медалями,  и я с серебром,  как срезанная.  После седьмого класса нас ждала другая,  уже серьезная комсомольскаяжизнь,  и другое совсем классное руководство.  Надо сказать,  что к седьмому классу я была  измотана нравственно и физически.  Мои мама и бабушка выясняли между собой отношения скандально и глупо. У всех нас есть прошлое, как я это понимаю, спустя много лет.  Я до сих пор так и не пойму, что именно они не поделили, мать и родная дочь?  Доходило до абсурда – мама ненавидела одного из своих отчимов до сих пор!  И бабушка ушла от прекрасного и обеспеченного человека,  уступив желанию своего ребенка,  в чем и упрекала свою дочь!  Эти шекспировские страсти страшно мучили меня. У меня вдруг появились тройки по математике,  причем вообще несправедивые  – Дина Семеновна старалась  продолжить дело о нашей семье,  начатое Алтынниковой! Мои одноклассницы начали смущенно переглядываться, и даже тихо прозвучали около моего уха несколько фраз, вроде: у неё отец пьет,  хотя и на руководящей работе,  пора  их всех  с этих постов выгнать,  издеваются и воруют у простого народа.  Я не реагировала на эти фразы,  поскольку усвоила себе правило – никогда не болтать лишнее о своей семье. Что греха таить – частые выпивки отца и его приятелей были замечены. Помню,  бабушка шепотом объяснила мне,  что мой папа не взял нечто в конверте!  Он предпочитал спать спокойно, не прислушиваясь к громкому стуку в дверь со стороны правоохранительных органов.  И говорят люди всякие неприглядные вещи,  потому что мстят  -  не удались у кого - то тёмные делишки!  Теперь мне понятна эта ситуации – коррупция,  обретя свободу после смерти Вождя народов,  складно,  размашисто и быстро набирала свои обороты...

Бабушка старалась отвлечь меня от домашней бяки и упорно искала у меня талант. При Дворце пионеров открылся балетный кружок для девочек-переростков для балета,  но ещё не потерянных для сцены. Я начала ходить туда и пробыла там с месяц-другой.  Потом  около полугода я ходила в музыкальную школу,  учась игре на скрипке. Главным для меня было НЕ быть дома долго, не слушать ни мать,  ни бабушку,  ни сестру, оскорблявшую бабушку. Мне было до ужаса трудно заснуть,  я видела кошмарные сны,  но спасала меня стенгазета,  которую мы выпускали с Витей Кучиным,  отличным и видным мальчиком,  сыном  профессионального художника. У него тоже ссорились родители. Мама его работала в нашей школе учителем английского,  но потом ушла в другую школу преподавать немецкий и французский.  С Витей мы хорошо подружились,  только  ушел он  от нас в восьмом классе,  в техникум поступил.  Я даже читала ему свои рассказы,  а он лихо для подростка рисовал целые картины акварелью на больших листах ватманской бумаги.  Когда мы окончили школу, пришел жуткий слух о его судьбе – Виктора Кучина убил собственный отец.  В припадке отчаянного безумия неудавшийся гений зарубил сына топором. Я потом долго вспоминала слова моего несчастного  друга и коллеги:

– Не надо ни спорить с родителями, ни стараться их разубедить, лучше от них скрыться. Кто вообще сказал,  что они нас любят? Да и ни капельки не любят. Дети вообще рождаются не по любви,  а так просто, случайно. Аборты при Сталине были запрещены.  Вот потому мы появились на свет.  Родились, так вот и надо теперь как-то жить. Лишь бы хоть куда- нибудь приткнуться на жительство! Лишь бы куском хлеба никто и никого не попрекал! Вот возьму уеду к тетке в Москву.  В столицах жизнь лучше. У нас в городе куда пойдешь?  Только в кино. А в Москве Третьяковская галерея,  театры разные.  Ещё есть Ленинград,  там Эрмитаж. Посмотреть хочется.  Я все равно художником буду,  даже лучше  моего папаши. Он у нас жадина и пьянчужка. Он никакой не гений, хотя орёт по пьяне, что он величайший талант в мире! Нашелся тоже Рембрандт!  Даже на картошку ни гроша ни дает!  Один хлеб с водой мы лопаем,  а он себе знай, водкой глотку полощет. 

Нет, в советской стране была слишком трудная жизнь. Когда семья не может обеспечить своему ребенку необходимое существование, надеяться надо не на тетю с дядей, а на Его Величество Государство!  А было ли в нём,  в нашем советском государстве, это Величество?

Мы с Витей,  оставаясь после уроков в Пионерской комнате рисовать стенгазету, иногда ели пирожки,  которые я приносила с собой в школу.  Потом я стала отдавать эти пирожки или оладьи Вите. Однажды мы нашли в пионерской манты в количестве трех штук, и Витя слопал их мгновенно. Манты в нашем городе стоили очень дешево, 7-10 копеек,  и продавали их  зимой и весной на улицах работники городских столовых. Не скажу,  что это было очень вкусно – в мантах было слишком много лука и,  как правило,  мало мяса.  Но люди охотно покупали их. Те злополучные манты,  съеденные Витей,  оказалось, принадлежали старшей  пионервожатой.  Она,  поздно  вернувшись в пионерскую комнату,  заподозрила нас,  но мы ей не признались.  Я не жалею, тем более что пионервожатые у нас менялись так же часто, как директора школы.  Однажды Витя принес в школу половинку батона,  намазанного маслом и присыпанного сахаром.  Он отпилил мне кусок батона перочинным ножиком. Мы ели хлеб, запивая водой из алюминиевой кружки, в которой хранились октябрятские звездочки с  портретом миловидного мальчика Володи Ульянова. Мы переложили эти значки в корзинку с  флажками,  и Витя  долго набирал воду из краника для питья,  расположенного недалеко от пионерской. Краники у нас в школе работали скверно,  и мы страдали от жажды все одиннадцать лет!  Витя не знал, куда девать свои длинные ноги, они не помещались между столом и креслом.  Мы отодвинули стол,  и Витя пересел на стул. Этот эпизод с длинными ногами Вити Кучина вошел в мой роман «Художники»,  и мой хороший школьный друг стал прототипом юного художника Виталика Конте. Я свято храню фотографию нашего класса, седьмого Б, где в заднем ряду, третьим слева,  рядом с дородным наглым парнем из потомственных пролетариев  по прозвищу Батя  стоит мой  погибший друг,  хороший художник, интеллигентный мальчик с карими глазами и ямочкой на подбородке, немного ушастый Витя Кучин. 

В начале учебного года в восьмом классе нас ждал сюрприз:  в нашу школу набрали отличников,  похоже, из всех школ города! Нас переключили на программу одиннадцатилетнего обучения с профессиональным уклоном. Специальность наша, «химик-лаборант», вызвала настоящий ажиотаж! Набрали три класса – два класса одних девушек, и один класс сформировали из мальчиков, добавив к ним  всего только пять девушек! Этот класс учился по специальности «электротехник», а все остальные были зачислены в химики. В нашем классе оказалось всего два парня – Лев Кока,  сын филолога-доцента из университета,  и Диас Хасанов, сын уйгурского драматурга.  Диас поступил после окончания школы в Институт международных отношений,  а Лева Кока в Политех. Но сразу наши парни стали легендой школы,  поскольку они выделялись из общей массы по внешности и росту.  Оба были выше среднего,  Лева Кока блондин с густой шевелюрой пшеничного цвета, а у Диаса Хасанова были кудрявые волосы, как у негра, он носил яркие импортные рубахи в полоску и большие очки в черной импортной оправе. Наши парни чурались разговоров и дружбы с электротехниками, заметно ограждая нас от едкой иронии  всезнающих электротехников,  но те учились и вправду с блеском по физике и математике, занимая на городской Олимпиаде первые места!  Крутой был класс, и девушки тоже крутые.  Правда,  мальчики держались особняком. Дошло даже до того, что вечер они школьный, устроили лично для себя,  со своими безропотными одноклассницами! Нас они и не собирались приглашать!  А ведь наши девицы-красавицы взбивали волосы перед зеркалом в туалете, щеголяя прической под Бабетту!  Наш класс сразу устроил шум и скандал,  и даже бойкот мы им объявили,  ведь то была пора первой любви.

При этом такой высокой успеваемости не было ни в одной школе города! И это при непостоянных директорах,  без четкого руководства,  просто с сильным учительским коллективом школы!  Честь такому коллективу.  Это тоже я говорю через время  как педагог,  учитель выпускных классов  –  такое почти не бывает в школьной практике. Мы в нашем классе учились самостоятельно! И учиться ПЛОХО считалось среди нас просто неприлично!  И потому мы редко списывали друг у друга даже на контрольной работе!  Мы учились,  с  возвышенной мечтой –  послужить Отечеству!

В этом смысле,  я думаю,  мы были похожи на дореволюционных девушек  из  того смольнинского Института благородных девиц. Наши горячие высказывания, даже целые монологи о будущем  звучали на уроках литературы. Литературу в старших классах у нас преподавала Раиса Васильевна Табиева.  Это было необычайно худощавая и высокая женщина,  отлично знавшая свой предмет,  и я по сей день вспоминаю её с благодарностью.  Лет пять назад,  будучи глубокой старушкой,  она передала мне свой горячий привет в Америку. Она с радостью выдала копию моего аттестата об окончании школы моей сестре,  поскольку я потеряла этот важный документ при переезде.  Сестра выслала мне эту копию по почте. И мне приятно было узнать,  что Раиса Васильевна помнит обо мне...

      Не дай бог усомниться в учителе,  к которому приходишь, устав скитаться по  промерзшим полям своего унылого одиночества! Вспоминается в этой связи запрещенный в американских школах роман Селинджера «Над пропастью во ржи». В этом романе несчастный подросток Холдин является под гостеприимную крышу дома одного из своих учителей,  в последней надежде поверить наконец  в людей!  Но учитель оказывается пгомосексуалистом,  и Холдин теряет эту надежду. Нельзя сказать,  конечно, что в нашей школе работали подобные криминальные учителя. Но наш очередной директор Мартемьянов иногда так настойчиво заглядывал в глаза нашим девушкам и так сильно прижимался к  некоторым из наших вполне развитых девиц,  выговаривая им за различные нарушения дисциплины,  что наш класс явно возненавидел этого человека!   Были девушки, которые резко вырывали свои руки из липкой ладони директора! Иные с отвращением рассказывали, какие наглые глаза у нашего альбиноса, другие хихикали,  передразнивая его грубую манеру случайнонатолкнуться на спину полненькой ученицы в коридоре.  Мы,  однако,  терпели. 

Мы почти не занимались комсомольской работой. Я по-прежнему выпускала стенгазету,  другие участвовали в спортивной жизни школы,  и это тоже считалось комсомольской работой.  Работу по- настоящему комсомольскую проводили у нас в школе те ребята, что были по возрасту на год младше нас и учились на класс ниже. Все обязанности Комсомольского бюро взвалила на свои плечи Акмарал Арыстанбекова, отличная ученица и  приветливая девушка со всеми ребятами в школе и даже с каждым из нас. Она помнила десятки учащихся по именам и сделала в нашей школе немало добрых дел. В настоящее время Акмарал Хайдаровна Арыстанбекова работает послом республики Казахстан в разных странах мира. Я жила в соседнем подъезде того дома,  где проживала тогда с мамой и сестрой Акмарал Арыстанбекова,  и в детстве мы  неплохо дружили.  Позже наши интересы и судьбы разошлись.

На короткое время судьба свела меня также с актрисой Натальей Ивановной Назаровой,  которая  стала широко известна русской публике после выхода на экраны фильма «Любимая женщина механика Гаврилова». Наташа Назарова занималась в драматическом кружке при Дворце пионеров  вместе с Галей Коноваловой,  о которой я рассказала выше. Словом,  у нас в городе было,  где учиться.  И у кого учиться,  разумеется...

Что касается моих занятий, то кроме школьной газеты, я приняла самое горячее участие в создании школьного рукописного журнала. Хотя в его редакции числились несколько человек,  он держался всецело на Алле Р-г. Там мы помещали свои первые стихи и рассказы. Журнал выходил около года. Потом он заглох –  школьная нагрузка и ежедневные уроки физики и химии отнимали у нас все  свободное время.  Я горячо подружилась с Аллой Р-г,  и когда  мы окончили школу,  наша дружба тоже продолжилась.  Я постепенно узнала о том,  в каких тяжелых условиях жила и воспитывалась Алла Р-г.  Она отнюдь не блистала юной красотой,  но отличалась неторопливым разговором,  плавными движениями пухлых рук и тем терпеливым вниманием к говорившему человеку, которое считается в каждодневном общении воспитанностью.  Алла Р-г стремилась выйти замуж за одного из электротехников,  русского парня, и вышла наконец.  Свое стремление к скорому заужеству она объясняла так:

– Меня днем и ночью просто грызёт моя тетя.  Я живу у неё,  она меня воспитывает с десяти лет. Я  брошенный ребенок. Мать моя вышла замуж,  и я  не по душе пришлась её мужу. А тетя едва сводит концы с концами.  Мы целыми неделями сидим на одних серых макаронах и манной каше,  квартирка крохотная,  и я все время простуживаюсь, туфли мои протекают,  и я ужасно болею.  Но даже если у меня температура,  тетя велит мне идти в школу,  иначе я ничего не буду знать,  как она считает,  и не поступлю в институт.  Денег совсем у нас нет,  и тете тоже никак не пробиться на хорошо оплачиваемую должность.  Ведь мы евреи!  Тетя предупредила меня,  что я могу и в институт не поступить,  потому что  меня все равно срежут на вступительных экзаменах.  Евреям  здорово препятствуют в  получении  высшего образования!  Получается,  что лучше выйти замуж за парня со связями, а учиться можно потом.  Ещё я думаю,  что лучше уехать из нашего города. В союзных республиках во власть придут рано или поздно только национальные структуры.  Вот у Пети моего мама работает судьей.  Двоеженство в Киргизии, например,  не считается в народе нарушением закона, это вполне нормальный  мусульманский обычай.  И у власти тоже будет разного рода начальство, которое по своему интеллектуальному уровню запросто может быть  вполне убогим.  А ведь женщинам придется платить натурой какому-то идиоту при случае,  как и всегда оно было из века в век.  Потому лучше быть независимой!  Мне кажется,  лучше уехать в Москву или Ленинград.  Там можно пробиться без связей в какой-нибудь непопулярный институт, хотя бы в лесотехнический.  Везде общежитие дают и стипендию.  Не все ли равно,  где учиться?  Евреям иногда выбирать не приходится.

Мне трудно и неловко упрекать через время Аллу Р-г в её  слишком отчаянном порыве устроить брак по расчету. Я уверена, что её нежные чувства к Пете были искренними. Товарищи восхищались Петей Б,  он три года держал первое место в городских олимпиадах по математике и физике.  Но судьба  жестоко обошлась с Аллой.  Она тяжело заболела. Я все реже встречала её на улицах.  Последний раз я видела её,  когда снова временно  вернулась из Ленинграда и снова жила с родителями в Алма-Ате в 1974 году. Алла Р-г  вместе с своим мужем и свкером появилась на гастрольном спектакле Театра на Таганке. Кажется,  это был  «Емельян Пугачев», и она ещё могла услышать монолог Хлопуши в исполнении Владимира Высоцкого.  Видеть она уже не могла  – муж и свекор несли её, подхватив под руки, она была парализована. 

На меня,  как и на её мужа Петю,  огромное влияние оказал наш учитель физики Иван Климыч Забудский. Я,  запутавшись в физиках и лириках,  решила поступить на физический  факультет нашего университета.  Однажды,  в период подготовки к вступительному экзамену в университет,  поскольку я должна была сдавать как медалистка только один экзамен – физику,  меня попросила одна из моих  соседок по дому  Татьяна К. помочь  доставить яблоки  из сада,  где их покупала её  семья. Этот сад был расположен довольно далеко от центра города. Мы двинулись туда с энтузиазмом, стояло дивное лето,  и я тоже собиралась купить пару килограммов снятых яблок,  на что мне и выделила деньги моя мама. Я осталась ждать Татьяну  у калитки сада  и с любопытством оглядывалась вокруг. Что-то было знакомое в этих окрестностях, как будто давно я уже была здесь! То был район старых, дореволюционных особняков и добротных собственных домов,  построенных в советские времена.  Но встречались и покосившиеся маленькие и  ветхие домики, сохранившиеся здесь не иначе,  как со времен Османской империи.  Неожиданно из покосившейся ограды такого домика, напротив меня, вышла старая женщина в наброшенной на плечи кружевной серой шали и  мигом очутилась рядом со мной.

– Что озираетесь  по сторонам,  барышня,  али не узнали меня? А котенка кто брал у меня? Значит,  когда я нужна была,  вы меня узнавали. А теперь и узнавать перестали? А вот скажите: «Здравствуйте, моя дорогая Фелицата Матвеевна!» Бабушка ваша умерла, а вы меня и на похороны не пригласили?  Хороша,  неблагодарная душа  ваша, ничего не скажешь!  А ведь мы с вашей бабушкой подругами были!  Или испугалась ваша матушка, что я вас объем да обопью? Говорили люди,  что на поминках богатое угощение в вашем доме подавалось.  Кошерные яства были сплошь сервированы!  Да на золотых блюдах и на серебре!..

Я с ужасом глядела на неё. Это и вправду была Фелиция, названная так в честь Екатерины Второй,  а также согласно одам Державина,  назвавшего эту  немецкую царевну условно «Фелицей» в своих стихах. Старая Фелицата иногда появлялась в компании  подруг моей бабушки,  но не слишком часто, поскольку жила далеко в доме у своей дочери. Они вдвоем разводили сиамских и породистых сибирских кошек,  и мы действительно у них взяли  крошечного белого котенка,  который превратился в нашу дородную кошку Пусю,  прожившую целых восемнадцать лет. Вид  Фелиции был  ужасен – голова тряслась, из одного глаза текла мутная слеза. Старческие пальцы вцепились в мою руку,  и острые ногти царапали ладонь вполне ощутимо.

– Вы с кем-то спутали меня,  Фелицата Матвеевна, – сказала я ровно. – Мама на поминки по бабушке никого специально не звала,  кто пришел,  тот и пришел. И ничего такого особенного мы на поминки не готовили.  Была курица,  блины,  конечно, с творогом и картошкой.  Компот был из сухофруктов. Ну,  вино пили. А кошерная пища у нас не готовилась,  это обычно на еврейских поминках подается, если они бывают.  Я знаю,  что у евреев не принято устраивать поминки. Но бывает, конечно,  что устраивают.  Вот  недавно один  зубной техник умер,  мамы моей знакомый,  так она ходила  на поминки.  И там кушали что- то такое ...

– Огород не городи,  Лариса! Нос нечего задирать,  я всё про вас знаю. Вы евреи! Твоя бабушка Мария Кашкарова рождена от еврейки! Та выкрестилась в нашу православную веру,  иначе бы Федор Кашкаров на ней бы и не женился.  Он,  хотя и промотался вчистую и гроша за душой не имел,  но человек был  голубой крови! Не думай, я из ума пока не выжила, я все помню прекрасно,  мы ведь рядом тогда жили. А твоя бабушка с моей сестрой младшей подругами были. Так что ты по крови еврейка будешь,  и мать твоя самая настоящая жидовка, все у ней на лице её написано.  Типичная она жидовка, все люди говорят. Потому на поминки никого из нас не позвала,  пожадничала!  И ты нос не задирай, Лариса!..

Она бормотала и бормотала, всхлипывая и грозя мне пальцем. Я нашлась  наконец  и вымолвила:

–  Мама сама была больная,  насчет поминок вы не обижайтесь! Давайте, я вас провожу домой,  сейчас мой парень выйдет. Я парня здесь жду. И меня зовут не Лариса,  а Тамара.  Вам пора домой,  здесь холодно...

Я почти насильно перевела её через дорогу и проводила до самого крыльца её дома, пройдя сквозь строй мяукавших  тощих кошек.  Меня начало вдруг трясти,  тем более  что и аллергия моя была в разгаре. Чудовищная неуверенность в каждодневном существовании пронизала меня насквозь.  Снова и снова повторяла я  мысленно вопрос – зачем Дина Ходас так провокационно допрашивала меня по графе национальность? Что ищут вокруг меня люди? Что придумывают друг о друге?  Зачем? Я вдруг представила себе десятки поколений своих неизвестных мне предков. А есть ли на свете человек,  который мог бы поклясться в том,  что до самого сорокового колена ему известна кровь своих предков? Такими людьми могут быть только короли или наследники царских престолов,  генеалогическое древо которых составляется из века в век с особой тщательностью. В конце концов человек смешанной крови может отнести себя к той национальности, какая ему ближе всего. Человек может считать себя русским,  украинцем,  эстонцем,  татарином,  евреем или японцем.  Важны вовсе не эти генетические поля цепных реакций наследственности, а другое – та высокая нравственность гуманизма, которую он взлелеял в своей душе...

Но в тот день у ветхой ограды дома Фелицаты я была сражена пронзительной мыслью о глубокой неизвестности целых структур наших родовых поколений. Я ни о чем не смогла больше думать и провалила мой вступительный экзамен по физике. Мне пришлось сдавать все экзамены. Но зато, спустя годы, из воспоминаний об этой встречи с полубезумной  и полуголодной Фелицатой  возник замысел  моего  романа «Принцы и Короли», завершенный  в Америке. Мой роман опубликован в 2008 году в издательстве «Сударыня»   в Санкт – Петербурге.

Бросив через полгода физический факультет, я поступила в сентябре 1966 года на филологический факультет нашего местного Казахского государственного университета имени С. М. Кирова.  Здесь я оказалась на своем месте, и снова стала учиться так,  как это было принято в нашей школе,  то есть только на отлично,  получая заслуженно повышенную стипендию. Учеба моя на филфаке – это уже отдельный разговор.  Забегая вперед,  могу только отметить, что красный диплом я не получила – судьба поставила мне снова подножку на экзамене по атеизму! Я никак не хотела смирно и преданно слушать нашего преподавателя  советского Закона Божьего.  К этому времени я вплотную занималась изучением биографии Михаила Булгакова и его великого романа «Мастер и Маргарита». Я утешаюсь мыслью о том, что у В.И. Ленина тоже была оценка три» по этому философскому предмету в его отличном аттестате!..

Но вот он настал,  этот желанный день свободы и независимости,  и диплом  преподавателя русского языка и литературы был мной получен! Все осталось позади: и желание,  бросив филфак, поступить во ВГИК,  и тем вырваться в столицу,  и занятия в сценарной мастерской при нашей  киностудии «Казахфильм». Оставалось сделать последнее усилие – устроиться  в редакцию журнала или газеты,  напечатать свои рассказы и стихи.  Или решиться удачно дерзать,  получая случайные гонорары за заказные газетные статьи. Но истина в том, что тот, кто верит в случайность, тот не верит в Бога! И потому, пару недель поскитавшись по городу в поисках работы и стараясь не напрягать родителей, я совершенно случайно встретила свою хорошую одноклассницу  Иру М. Это была одна из наших самых энергичных и правдивых девушек. Я  успела близко узнать её  за время нашего обязательного проживания в летнем спортивном лагере высоко в горах, где мы обязаны были находиться по три недели в лето и сдавать  на  разряд по альпинизму. Наш класс почти в полном своем составе отбывал это волшебное наказание,  поскольку без него нельзя было получить отличную оценку по физкультуре. Повторю, что мы действительно проводили время сказочно, словно в волшебных снах наблюдая  дикую природу вокруг и  вдыхая чистый горный воздух.  Лагерь у нас в горах был палаточный,  и мы пережидали  в этих условиях  без стонов и упреков пронзительные холодные ливни и беспощадную дневную жару. В походах действительно проявляется характер каждого человека, согласно песне Высоцкого о друге.  Потому я несказанно обрадовалась встрече в Ирой.  Мы не раз ходили в поход  с ней именно в паре,  друг за другом.  Я знала о ней,  что Ира поступила на мехмат после школы. И вот я встретила её на улице у кассы Аэрофлота.

– Представь, Тамара,  что я бросила свой мехмат, – сказала Ира. – Три годика у меня, считай, с концами пропали! Я вдруг решилась и махнула в легендарный город Ленинград и поступила,  представь,  в Текстильный институт без всякого блата.  Сейчас я закончила всего второй курс.  Но зато есть надежда, что меня распределят после института на хорошее большое производство нормальным инженером. Когда я  думала о том,  что мне придется работать в школе учителем математики,  меня просто тошнило.  Вспомни нашего дорогого директора...

–  Я тоже не знаю, куда деться,  – сказала я. – Я одумалась раньше тебя и бросила физмат через полгода,  я вообще не знаю,  с какой стати я туда ринулась учиться.  Нас так загружали физикой и математикой,  что мы перестали,  кажется,  даже соображать,  в чем наше нормальное призвание.  Но теперь у меня диплом. Ехать работать в аул по распределению совершенно бесполезно, в казахских школах везде работают на местах свои люди. В газетах пока ничего нет. А в толстый журнал без литературного имени никак не пробьешься! Остается школа. Но я бы хотела попытать счастья и доучится в аспирантуре. Да только аспирантура у нас на несколько лет вперед объявлена целевая,  на общих основаниях экзамены больше не принимают. Что делать? Я даже не знаю. Я чувствую, что мы становимся совсем чужими в нашей республике, внимание властей  направлено только на национальные кадры. Отец расшумелся на меня и сказал,  что идти надо снова учится в Торговый институт,  тем более что он всю жизнь проработал в Комитете народного контроля при Совете Министров заведующим отделом торговли и потребительской кооперации. Я понимаю,  что  быть товароведом в наших условиях растущего дефицита сейчас денежно. Но зачем тогда  я,  да и все мы в нашем талантливом классе так носились со своими высокими мыслями о том,  что пора изменить мир,  что  помыслы людей пора очистить от грязи и фальши!  Где он, тот наш блистающий  мир,  о котром мы говорили на уроках литературы с Раисой Васильевной?  Куда нам теперь лететь?  Я успела развестись с мужем,  за которого вообще не надо было выходить замуж,  и моя большая любовь тоже закончилась ничем. Невозможно всю жизнь любить женатого человека. Хотя и трудно сказать, что может заменить эту сумасшедшую любовь... Нет, прав  остается навеки только Александр Николаевич Радищев, благословивший на литературную стезю русских писателей своим проникновенным  признанием:  «Я взглянул окрест себя,  и душа моя страданиями человечества уязвлена стала»...

Я молчала. Слезы выступили на моих глазах.  Но знакомая скептическая  улыбка  скользнула на ярких,  накрашенных розовой перламутровой помадой,  губах моей подруги Иры М.

– Хочешь адрес нашей общаги в Питере? Мы живем прямо на Невском проспекте, около Дворцовой площади, – сказала Ира. – Лети в нам,  и точка! Вся твоя любовь забудется,  когда ты увидишь этот фантастический Питер! Особенно белые ночи.  Незабываемая картина. Я не пишу ни стихи,  ни прозу. Но и меня иногда даже тянет что–нибудь сочинить в пору белых ночей. Питер – это ведь литературный город. Ручаюсь, что тебе как писательнице  просто необходимо поселиться там  на жительство вообще навсегда...

Ира записала мне адрес,  и мы простились.  Прошла неделя.  И вдруг я зашла в кассу Аэрофлота и купила билет до Ленинграда. И я полетела навстречу новой жизни,  где меня ожидали  мои литературные искания, надежды и разочарования, встречи с интересными людьми,   фантастические белые ночи,  второе замужество и рождение моих сыновей  и,  конечно,  туманная неизвестность...

Я сидела в кресле самолета, и меня согревала нежностью и теплом та боль пережитого мной,  перечувствованного, оплаканного, что и толкнула меня взяться за перо. Мне было сладко и радостно думать, что человеческое победило сиюминутное, и моя бабушка и мама помирились. Проблема жилья всегда существовала у советских людей,  с особенной остротой переживалась она родными именно людьми – до каких пор возможно проживание вместе?  Дочь вышла замуж,  у неё своя семья,  нужно ли уходить от матери,  или наоборот – куда деваться матери, если некуда идти?  А ведь в нашей семье эта вполне социальная проблема превратилась в живую трагедию,  сломавшую мою безмятежную юность. Бабушка наконец получила квартиру и ушла от нас! Она не слишком радовалась этому своему переезду, но деловито устраивалась в новом микрорайоне,  и когда я посещала её,  она казалась спокойной. А потом прошла пара месяцев,  и она в короткие две недели поменяла свою отдельную квартиру на коммунальную комнату –  она не смогла,  вероятно,  жить одна,  пусть хотя бы соседи будут! Я решила переселиться к ней,  но надо было ездить на автобусе туда, а нагрузка в школе возрастала с каждым часом. Мне не хватало времени, я задыхалась. Казалось, что легче, перебежав дорогу, сделав быстрее домашнее задание, можно было освободить час и отправиться к бабушке! Но, глядя на мать, необычайно мрачную и неразговорчивую, я начинала помогать ей чистить картошку и готовить ужин.  К сожалению, её познания в кулинарии были крохотными – она не умела не только печь пироги, которые так любил наш отец,  но и даже тесто замешивать для неё была просто мука! Ведь за неё всю жизнь это делала её собственная мать, то есть наша бабушка, умело освобождая драгоценное время для своей дочери,  стремившейся стать врачом!  Я видела слезы на глазах матери,  и закончилось тем,  что она слегла. Камень в желчном пузыре напомнил о себе! Я позвонила  бабушке и отменила свой назначенный визит. И тогда она появилась на пороге нашей квартиры, совсем просто пришла, подошла к постели своей единственной дочери и спросила только,  что именно ей приготовить. Болезнь мамы оказалась спасительной! Через три дня мама встала на ноги,  а еще на следующий день мать и дочь не могли жить друг без друга.  Решено было снова съехаться вместе!  Я летела утром в школу,  словно на крыльях! Но вдруг к концу четвертого урока пришла Раиса Васильевна и вызвала меня из класса. Мне надо было идти срочно домой,  как объяснила мне она,  моя мать позвонила,  нужна какая-то помощь от меня.  Холод пробежал у меня вдоль спины,  и ледяная рука начала сжимать  мне сердце.  «Нет! – упорно сопротивлялась я судьбе. – Тольконе это,  не сейчас!»  Но это случилось – мама сказала мне, что отвезла бабушку в больницу,  случился инфаркт.  Она сидела в кресле и молчала.  Я все поняла  – бабушка умерла...

Мама откликнулась на просьбу своих коллег - врачей, и сердце бабушки поместили в учебный анатомический музей при больнице – инфаркт миокарда былклассическим,  и студентам можно было взять в руки сердце моей бабушки и рассмотреть хорошо разрыв сердечной мышцы.  Я тоже сходила в этот музей  накануне своего восемнадцатилетия и  подержала в руках сердце бабушки. Теперь это был  просто анатомический экспонат,  обработанный медикаментами,  с маленькой пластмассовой биркой, где значилось имя моей бабушки и  регистрационный номер,  а также нечто,  написанное по латыни,  обозначавшее разновидность инфаркта,  унесшего в иной мир дорогого мне человека. Я осторожно положила назад в стеклянную посудину это ощутимо тяжелое по весу человеческое сердце,  но оно не распалось на тысячу искорок,  как сердце Данко,  а просто осталось там лежать неподвижное,  темное,  с коричневатым оттенком.  Оно должно было теперь выполнять назначенную ему работу по обучению студентов,  как привило мне  в свое время понятия о добре,  зле и красоте мира,  и,  конечно, о той самой главной заповеди человечности...

Я сидела в кресле самолета и думала о своей матери. Мне вспомнилось, как однажды летом ей позвонили из госпиталя – надо было наложить шину на сломанную челюсть заключенного. Его доставили из тюрьмы,  и невозможно было найти челюстно-лицевого хирурга в ту ночь по какой- то причине.  За мамой прислали машину, и она уехала. Вернулась утром,  часов в семь,  когда отцу уже было пора собираться на работу,  наступил понедельник.  Мама сказала устало,  что  молодой парень, зек,вел себя мужественно, не стонал,  хотя и боль была приличная.  Мама умело наложила шину,  и позже ей в госпитале объявили благодарность за эту операцию среди  ночи... 

– Нас  на занятиях в рабфаке обучали всему,  и рецепты в том числе по-латыни выписывать обязательно!  А сейчас практиканты,  которые у меня пытались опыта набраться, целую неделю  дурака валяли,  можно сказать. Не только рецепт выписать, но и щипцы не знают, какие накладывают для удаления зуба! Стоматолог должен инструменты хотя бы знать,  прежде чем назвать себя выпускником Медицинского института. Что тут сложного – наложить шину? Я показала,  как это делается,  практикант как раз дежурил. Не знаю,  конечно,  запомнит ли он,  хоть что-то, а я помню до сих пор,  чему меня учили в довоенном нашем рабфаке.  А этого паренька из тюрьмы я слегка пристыдила, сказала ему,  что такое не  должно вообще-то случаться с людьми,  ведь не сталинское больше время,  когда сажали в тюрьмы без всякой на то вины.  Потому сейчас оправдания  нет –  пора криминальную жизнь изменить в лучшую сторону и взяться за ум.  «Нужно мужество иметь,  чтобы жить честно,  –  сказала я ему. – Вот боль терпите,  значит человек вы не слабый. Потому надо постараться изменить свою жизнь. У вас получиться,  я уверена...»  Но спрашивается,  как такое могли допустить в тюрьме,  куда смотрели охранники!?  Ему челюсть нижнюю сломали,  а не просто выбили зубы!..

Моей матери везло на заключенных.  Когда она работала в годы войны в лётной школе,  оказывая заодно медицинскую помощь бараку с военнопленными немцами,  к ней однажды вошел пожилой фашист, зек.  Автоматчик,  который постоянно находился в кабинете мамы,  в этот момент как раз выскочил в туалет. Старый немец проворно нагнулся и рванул одну штанину наверх,  обнажив тощую ногу в высоком ботинке.  Мама окаменела – мысль пронзила в секунду, – немец достал нож! Но старик извлек из закромов широкой штанины два вареных яйца и, виновато улыбнувшись,  одарил юную докторшу, выложив продукт на столик с ватными тампонами,  чтобы были незаметны! А могло быть иначе! Вот как случайно складывается и осознается вдруг жизненное  кредо  каждого человека.  И ведь  никто и никому не должен по большому счету.

Я сидела в кресле самолета, и меня вновь тревожил легкий холодок, щекотавший мне спину.  Почему отношения между людьми нельзя назвать теплыми и простыми,  почему они чаще всего считаются сложными и безрадостными?  Разве такими сотворил нас Создатель? В согласии с какой из своих высоких мечтаний он сотворил нас такими несправедливыми и эгоистичными?  Почему он разбросал нас по различным народам,  кастам и религиям? Почему?..

Я сидела в кресле самолета, и мне казалось,  что из моего теплого солнечного Казахстана я лечу  не просто в северную столицу советской страны,  легендарный город Ленинград,  а прямо в ледяную пустыню,   навстречу непроницаемой неизвестности,  на чужбину!  Но это была уже моя, и только моя именно жизнь, совсем непохожая на жизнь моей мамы,  бабушки или сестры,  совсем другая,  не такая,  какой она была у целого поколения моих генетических предков. И лично я теперь отвечала за все ошибки,  мечты и достижения и успехи в этой моей единственной жизни.  Глядя в иллюминатор, я  повторяла мысленно свое стихотворение, одно из моих лучших, по единогласному мнению нашего класса :

 

             Где- то в Лондоне  у камина

             Дремлет скучный английский дог,

             Неизбежной громоздкой глыбой

             На распутье моих дорог.

 

             Меня вымочит дождь промозглый,

             И до мозга засыплет снег,

             В небе сумрачном синие звезды

             Проследят мой последний бег.

     

              Дог оближет теплом мне руку,

              Лапой стукнет  –   такой живой!

               Вдруг я с ужасом обнаружу –

               Этот дом,  этот дог – не мой!

 

               Брызнет бисером звон малиновый

               Из хрустальной рюмки тревог...

               Где-то в Лондоне у камина

               Сладко дремлет счастливый дог.

 

И сейчас, обращаясь мыслями в будущее, похожее на туманный Альбион,  будто после обширного интервью с журналистами новой России,  я снова вижу себя почти счастливой,  как в юности. Мне ясно представляется,  как  бережно положив в сумочку Нобелевский сартификат,  презентованный мне за создание  глубоких  произведений в  русской и мировой  литературе,  я бесстрашно вхожу в самолет,  начиненный арабской взрывчаткой,  и лечу в любой конец этого мира выбирать себе деревню на жительство, согласно честным заветам большого советского писателя Василия Макаровича Шукшина.

 

                                                                                                                                     2016 г., Нью-Йорк

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

     

 

 

 

 

 

      

 

 

Комментарии (0)

    Вы должны авторизоваться, чтобы оставлять комментарии.