Выпуск № 1 - выходит с апреля 2016 г.
Рукописи присылать по адресу:
jana.zhemoitelite@gmail.com
Авторизация
/
Регистрация
Литературно-художественный журнал Союза молодых писателей «Северное сияние». Главный редактор: Яна Жемойтелите (при участии Сергея Пупышева)
На просторах биополей моей биологии и моей биографии
Тамара Хайленко
На просторах биополей моей биологии и моей биографии

Тамара Хайленко родилась в 1947 году в Алма-Ате, куда ее отец был направлен на работу после возвращения с фронта. Семья ее принадлежала к среднему классу послевоенного советского общества. В 1971 году Тамара окончила филфак Казахского госуниверситета им. Кирова, преподавала в средней школе. Литературную деятельность начала в 12 лет, когда в журнале простор (Алма-Ата) был опубликован ее первый рассказ. С 1989 года живет в Нью-Йорке. Тамара Хайленко Хайленко - авторо нескольких романов, повестей и множества рассказов, опубликованных в США и России. Пишет под псевдонимом Наталья Асенкова. 

 

  * * *

                                                                                                               – Пушкин! Что бы ты сделал,  если бы

                                                                                                              25 декабря ты оказался в Петербурге?

                                                                                                           – Я встал бы в ряды мятежников, Ваше

                                                                                                                                         Величество, Государь...

 

                                                                                                                    Хрестоматийный факт из истории

                                                                                                               русского самодержавия и жизни  А.С. 

 

В связи с этим фактом мне вспоминается высказывание Василия Розанова: «Чтобы опровергнуть Пушкина – нужно много ума.  Может быть,  и никакого не хватит. Как же бы так изловчиться, – какой прием,  чтобы опрокинуть это благородство?»

Разумеется,  можно долго рассуждать на тему правильного и неправильного воспитания детей,  что доводилось и мне делать в пору моей учительской деятельности, впадая в некоторый профессиональный экстаз, в полном  соответствии с окружавшим меня педагогическом коллективом средней советской школы –  деятилетки.  У величайшего из русских поэтов в жизни был не менее величавый Лицей!  Это учебное заведение,  безусловно,  исправляло пороки семьи в поведении аристократических отпрысков,  воспитывая  уважение друг к другу,  независимо от  размера состояния родителей. И ведь воспитало,  дотянуло даже беспринципного учащегося Модеста Корфа до уровня  приличного светского человека!  А что выпало на нашу долю,  обыкновенных детей из семей среднего, все-таки более или менее удачливого и обеспеченного класса бывшего советского общества? Как и почему удалось некоторым из нас сохранить способность говорить правду,  вырастая  в условиях многослойной официальной телевизионной и газетной  лжи, – вот именно лишь некоторым ? Лицеев у нас со времен революции уже не было, да и сейчас, в нашу эпоху новейшей истории послеперестроечной России,  я не слишком горячо верю в блистательные лицеи и частные школы в России,  поскольку после 18-летнего учительского стажа, причем преподавания литературы  именно в старших классах средней школы, я довольно хорошо представляю себе стремления и уровень интересов учащейся массы.  Нет,  я никого  не ругаю и не осуждаю – я констатирую факты. Есть такое понятие – связь поклений. Есть выпестованные целыми десятками поколений идеалы Добра и Красоты. Притом люди целых поколений вовсе были не лишены стремлений материально обеспечить свое существование или  оставить какое-то наследство своим детям. Но не будем забывать, что каждый человек ещё связан своей генетикой со своим тёмным родом, со своей родовой династией, если хотите,  рабочей,  например,  или военной,  и дворянскими своими корнями иной человек вполне может также гордиться,  почему бы и нет,  в самом деле?  Была бы только в самом деле в человеке та самая голубинка дворянской крови,  нашлась бы только воистину белая косточка!  Не потому ли столь воодушевленно люди в новой нашей России кинулись отыскивать  в себе дворянские корни,  да причем так массово, что из моего американского далека я начала сомневаться – было ли действительно дворянство уничтожено и расстреляно органами ревоюционного ЧК и правда ли,  например, что при Сталине продолжался террор по отношению к тому офицерскому составу Советской армии,  которому выпало на долю учиться при последнем русском царе?

Я появилась на свет в далеком 1947 году, не слишком хорошем, поскольку Советский Союз ещё не оправился от военной разрухи и бед, принесенных войной, но памятном множеству людей, поскольку хлебные карточки в этом году отменили!  Я была вторым ребенком в семье,  моей старшей сестре было почти два года –  она родилась тоже в памятном 1945 году на территории сибирского городка Петропавловска,  по прихоти самодержавного советского руководства почему-то причисленного в землям северного Казахстана.  Мои родители вполне возможно так и жили бы там,  но война была окончена,  и мой отец категорически отказался ехать в Германию продолжать военную службу и карьеру. Мой папа и вправду принадлежал к тому упрямому поколению людей, которых, по меткому определению Солженицына, «из межвежьих углов России вытащила на свет война.» За такой отказ подчиниться капитан Александр Алексеевич Хайленко ответил бы, вероятно, перед партией строго, но человек он был красивый, стройный и подтянутый,  высокий шатен с вьющимися украинскими волосами и серыми русскими глазами,  обаятельный и покладистый,  да к тому же и желающих поживиться в Германии было в победившей армии вполне достаточно.  Потому,  с детства привыкший жить в скромных условиях, как выносливый уроженец сибирского села, в полном составе своей семьи, состоявшей из моей матери, зубного врача Надежды Владимировны Хайленко, в девичестве Очаповской, и  своей тещи Марии Федоровны Очаповской, в девичестве Кашкарёвой, и одиннадцатимесячной дочери Нины мой отец переехал жить в Алма-Ату, бывший город Верный, бывшую крепость, окруженную массивом тяньшанских гор,  где я и родилась в точке весеннего равнодействия 22 марта.  Надо сказать, что мой папа логично мотивировал свой отказ – его младший брат погиб на войне в свои 23 годика и лежит до сих пор в братской могиле под Ленинградом в Синявино.  Достаточно было жертв!  Нет,  война была  окончена...

Моё появление на свет родители не планировали – я появилась случайно. В памятном сорок седьмом году аборты были запрещены,  а только карточки хлебные отменили.  Но именно эти два фактора спасли жизнь многим младенцам.  Я помню себя примерно с 3-х лет. Мои родители бедствовали – они жили в двенадцатиметровой комнате барачного типа,  которую дали моему отцу в пору его довоенной холостяцкой жизни.  Мой отец теперь оказался без работы,  несмотря на многочисленных приятелей,  коротко знавших его ещё до войны по холостяцким горячительным компаниям. Ему было всего двадцать девять лет плюс фронтовые заслуги и партийный билет,  а мама была на три года моложе его,  но зато у неё был диплом об окончании довоенного зубоврачебного рабфака и опыт работы врачом в лагере для военнопленных и в авиационной школе. Но моя мать тоже не могла найти работу, и многое в семье держалось на бабушке Марии Федоровне. Она умела неплохо шить и кроить и стала брать на дом заказы. Швейную машинку «Зингер» удалось купить по дешевке на блошином рынке. Однако бывали дни, когда я надрывалась от крика, поскольку была голодна,  молока грудного у мамы не было,  и мой папа,  выпив стакан воды с солью,  чтобы тоже заглушить сосущую боль в пустом желудке, носил меня по комнате на руках, тихонько напевая народные песни, например, про Стеньку Разина и персидскую княжну да ещё легендарную военную «Эх, дороги...» Бабушка позже рассказывала мне, что я  успокаивалась под эти самые туманные,  тревожные дороги...  Трудно было назвать её бабушкой, эту быструю на руку, маленькую, темноволосую и смуглую женщину, которая никогда не выходила на улицу, даже чтобы развесить выстиранное белье, не накрасив губы помадой и не припудрившись! Она носила средний и даже высокий каблук,  как в своей молодости. Это  было красиво при её маленьком росте. Когда произошла революция, барышне Маше Кашкарёвой исполнилось  целых 18 лет. И моя бабушка,  которой было всего 48,  когда у неё на руках оказалось две внучки, много рассказывала мне об обычаях своего  класса в дореволюционной России,  но никогда слишком много не говорила о своей лично семье.  Я и сейчас,  через много лет,  с трудом вспоминаю подробности жизни её собственного детства или её семьи,  в которой она была единственным и поздним  ребенком.  В Америке судьба свела меня с редактором русского «Нового журнала»,  ныне покойным Юрием Даниловичем Кашкаровым. Он и описал мне в подробностях историю рода небогатых, но древних князей Кашкаровых, родственников богатых петербургских  Апраксиных.  Моя бабушка была дочерью Федора Кашкарова (фамилия далее была искажена!), родного дяди Юрия Даниловича, отец которого долго искал исчезнувшего Федора, опираясь на даты его последнего письма откуда-то из Кокчетава.  Федор Кашкаров довольно быстро  забеднел, обладая вспыльчивым  и нелюдимым нравом,  кажется,  быстро вышел из армии, прослужив совсем недолго, и устроился управляющим  небольшим конным заводом в Кокчетавской области, поскольку был заядлым лошадником.  Он помогал  закупать лошадей для царских кавалерийских полков. Это был хороший заработок для него. Женился он не по любви, а по расчету, материальное положение его улучшилось, но жена его, мать моей бабушки, страдала тяжелой астмой, и жизнь моего прадеда трудно назвать счастливой. Бабушка вспоминала,  что мать её всегда лежала больная в постели, а вот отец всегда куда-нибудь уезжал верхом на коне. Он был подвижный человек, прекрасный наездник, и бабушка походила на него внешне. Мать моей бабушки скончалось в несколько часов от сердечного приступа, когда грянул страшный революционный гром, и барышня Маша Кашкарова осталась сиротой. Федор Кашкаров мгновенно привел в свой дом подозрительно нахальную даму сердца.  Бабушке моей едва удалось забрать пару драгоценностей из шкатулки покойной матери,  которые и своевременно спасли её  в трудные годы Гражданской войны и послереволюционной разрухи.  На деньги,  вырученные за их продажу, она просуществовала худо-бедно  короткое время до своего замужества в двадцатом году. А в двадцать первом она родила мою маму. Осталась одна с шестимесячной дочкой на руках. Федор Кашкаров снова куда-то пропал с концами, исчез с горизонта моей бабушки! Черт его знает,  куда он делся!  Бабушка не хотела о нем вспоминать. Не хочу и я. Мир его праху! Волны революции захлестывали  и топили Россию!..    

В комнате барачного типа, где я и провела случайных три года своей крошечной младенческой жизни,  были два довольно высоких окна.  Под окнами росли большие красные цветы мальвы на высоких стеблях. Они отгораживали эти наши  окна и весь мир нашей семьи от внешнего мира, где гортанно кричали ссыльные в этот край чеченские семьи и пили водку искалеченные войной инвалиды. Однажды в весенний день, когда ещё не растаял лед под окнами на земле, я вдруг упала из окна и ударилась головой об лед. Бабушка мгновенно выпрыгнула из окна следом за мной. Удар мне ощутимо помнится и сейчас, и  необычайно быстрые и цепкие руки бабушки, подхватившие меня. С тех пор я перестала быть слишком шустрым ребенком.  Но все равно со мной случились ещё два казуса в детстве:  я упала в корыто с кипятком,  где  мама успела замочить простыни и скатерти для стирки, которые фактически спасли меня, понизив температуру горячей воды, да ещё меня надумала украсть молодая чеченка,  мастерски вытянув за руку из продовольственного магазина. Тогда воровали детей. Не знаю,  почему её свободный выбор пал  именно на меня. Моя старшая сестра Нина спасла меня, сообщив бабушке про чеченку. Бабушка громко закричала, выбежав из магазина. За похитительницей детей устремились вдогонку люди. Чеченка швырнула меня на кучу желтого сухого песка, вероятно приготовленного для строительных работ, и заскочила в уходивший трамвай. Я запомнила белые бусы на этой молодой и нарядной чеченке. Я часто ношу теперь белые бусы, иногда смутно размышляя о чеченских нравах и Рамзане Кадырове.  Интересно, как бы сложилась моя жизнь, окажись я навеки в Чечне? Иногда я чувствую не без страха даже свою внутреннюю связь с Чечней. Мое биополе ничуть  не обмануло меня, распространив свою энергетику до города Грозного. Оказывается там, в Грозном, жила до войны моя будущая свекровь, Бэла Иосифовна Уманская, биологическая мать моего мужа Юрия Остерфельда. Она скончалась при родах, родив Юру без правой руки в том же сорок седьмом  году. А в Грозном живут до сих пор сводная сестра Юры, её сын и  старая Долли Уманская,  тетя Юры. Во всяком случае жили там,  во времена нашего отъезда в Америку в 1989 году. Где они сейчас?...  

Мои родители наконец получили работу, и папе дали двухкомнатную квартиру- распашонку на всю семью в новом доме, только что отстроенном пленными японцами и немцами. Это был первый дом в Алма-Ате с привилегиями для служащих, занимающих приличные административные посты в разных учреждениях города,  –  в нашем доме давали горячую воду два раза в неделю!  Это было в 1951 году. Моя старшая сестра пошла учиться ещё в женскую школу, а мне суждено было учиться уже в нормальной, смешанной десятилетке. Бабушка читала нам много книг, она исполняла нам Козетту и грубую кабатчицу Тенардье!  То были любимые часы моего детства. Бабушке за её жизнь приходилось часто переезжать,  очевидно, скрывая соцпроисхождение, менять мужей и профессии. С моим дедом, отцом моей матери, Владимиром Петровичем Очаповским она развелась через полгода после замужества. Этот человек из известного рода поляков Очаповских, двоюродный брат знаменитого глазного хирурга Станислава Очаповского, открывшего в Ставрополье первую советскую глазную клинику, существующую до сих пор, прослужил целую жизнь начальником телеграфа,  но мою бабушку не сумел прельстить верой в торжество революционного пролетариата. Мой отец найдет его, отыщет на просторах хрущевской биополитики  шапкозакидательства в далеком Улан-Удэ. Но об этом я расскажу далее...

Итак, моей бабушке доводилось участвовать в каких-то любительских спектаклях. Она с восторгом читала нам сказки Пушкина. И настолько заразила этим чтением моего отца,  что однажды,  вернувшись из командировки в Москву, папа привез с собой кроме фигурного московского шоколада большую иллюстрированную книгу Ершова о Коньке-Горбунке и начал читать её всей нашей семье по вечерам. У него получалось не хуже, право не хуже, чем у бабушки! Правда, выбор книги был немного другой. Но папа наверстал упущенное, обратившись к уникальному гению Пушкина и прочитав нам с сестрой «Сказку о попе и о работнике его Балде». Что касется моей мамы, то она тихо пошепталась с бабушкой и та дала моей сестре,  достаточно крупной для своих лет,  легендарную книгу о Госпоже Бовари для прочтения. Конечно, я тоже прочитала её тайком от всех. Но это было тоже уже несколько позже. Мы читали,  читали,  читали! Так возвышенно, азартно и таинственно навеки входила, впитывалась в меня литература,  изменяя мое настроение и неторопливое,  но довольно грустное моё  детство.  

Моя сестра Нина сильно болела.  В возрасте одиннадцати месяцев, когда её привезли в Алма-Ату, она отравилась синильной кислотой, сьев косточку от дикого абрикоса, который в этом крае называется урюком. Отравление было страшным, ребенок бился в судорогах. После этого начали к Нине прилипать разные болячки,  и во втором классе она целых два месяца боролась с неизвестной болезнью – диагноз так и не был поставлен. Светила медицинского мира, которые побывали у нас в доме, осматривая мою сестру , дочь коллеги!–- говорили разное. Одни ставили диагноз паратиф Б, другие настаивали на менингите. В ужасе обливаясь слезами,  я стояла у постели сестры вместе с бабушкой. Она молилась, а я повторяла за ней слова молитвы. Но бабушка повторяла в растерянности ещё и слова одной из наших соседок о том, что кошка забирает болезнь, согласно народным верованиям.  И потому я ловила нашу кошку Пушу, белую, с рыжими и черными пятнами,  и совала её под одеяло в ноги моей сестре. Иногда мне казалось, что кошка мурлыкает там, пригревшись под одеялом, именно потому, что забирает болезнь в себя! Но потом кошка выпрыгивала. Кошка не болела. Я недоумевала, почему она не падает на пол и не умирает? Потом я решила, что кошка наделена нечистой силой.  Боятся ведь люди черных клшек! Но наша кошка была белая. Я запуталась  и пошла поговорить с матерью на эту тему. Она в свою очередь немедленно начала выяснять с бабушкой отношения на эту тему, причем громко и бурно! Я удостоверилась,  что быть неграмотным человеком вообще позорно!  Мне влетело от обеих. Так жизнь поставила меня перед фактом – нет, далеко не все,  о чем думаешь,  можно говорить  вслух.  Жестокое правило!...

Но молодость, лекарства и уход взяли свое – моя сестра выздровела. Доктор биологических наук, она поныне живет в Алма-Ате. Наступило снова лето.  Вечерами в нашем жарком городе бывало прохладно, и мы ходили в сквер с бабушкой гулять. У нас была большая красная коляска с куклами. Куклы нам купили не только родители, куклами нас буквально задарили папины сослуживцы,  зная о слабом здоровье моей сестры и наблюдая мою ужасную  худобу.  Куклы у нас были необыкновенно красивые,  дорогие,  нарядные, в ярких платьях из шелка и шляпах из соломки.  Они умели говорить слово «мама» и закрывать глаза. С нами обязательно садились на скамейку в сквере другие бабушки со своими внучками и мамы наших детских подружек. Мы играли в куклы, но моя сестра отделялась от нас. Все начиналось с ночных бабочек, толстых и мощных скользунов с хоботками и красными крыльями, густо  присыпанными пыльцой серебра. Глаза этих бабочек светились желтым огнем, и чуть начинало смеркаться, как моя сестра устремлялась с сачком ловить их. А я сидела на скамейке,  грустно поглядывая на кукол.  Я чихала и сморкалась в тонкие платки к недоумению моей бабушки и её собеседниц. Кругом цвели, благоухали прекрасные цветы – пионы и калы, разливался сладкий аромат петуний. Я же с трудом сдерживала тошноту. Глаза мои истекали липкими слезами. Руки чесались, покрываясь какими-то водянистыми пятнами. Бабушка натягивала на меня шерстяную кофту, удивляясь, где я могла так сильно простудиться? Она не покупала мне мороженое. Мама запрещала ей это, а мне предлагала навсегда забыть про мороженое, наблюдая мой ужасный кашель и насморк. Мама,  работая врачом в хирургическом госпитале для инвалидов Отечественной войны, имела возможность водить меня на рентген частенько.  Врачи упрямо  искали у меня туберкулез легких...  

Но однажды вечером мама нагрянула в сквер, который назывался Площадь цветов, с полной, энергичной женщиной среднего возраста. Быстро подойдя ко мне,  эта женщина схватила меня за подбородок и,  нагнувшись надо мной и над скамейкой,  воскликнула громким мелодичным голосом:

– Бедная девочка! Взгляни на меня, несчастную докторшу! Если ты не  станешь лечиться,  у тебя будет такой же,  как у меня,  огромный красный нос! Кто после этого назовет тебя красавицей?...

 И доктор Кац ( с кожалению, я не помню её имени и отчества!) торжественно объявила моей матери:

– У неё сенной насморк, дорогая Наденька,  как и у меня. То есть аллергия.  Причем жесточайшая.  Как ты могла её настолько запустить,  дорогая моя? Её немедленно надо лечить. И никаких цветов! В этом сквере Тамаре вообще нельзя находиться. Её просто убивают эти пышные цветы.  Сейчас я сразу дам ей лекарство...

С этими словами доктор Кац достала из сумочки пакетик и высыпала мне  под язык порошок. Это было первое в Союзе лекарство от аллергии – димедрол. Бабушка налила мне тепловатой воды из  литрового китайского термоса – она всегда носила с собой воду в сквер.  Мы не пили с сестрой сырую воду из краников для питья в парках и скверах. Так началась моя борьба с опасной красотой  природы,  загрязненной человеком в наш технический,  атомный век...

Доктор ухо-горло-нос с характерной фамилией Кац лечила меня лет шесть.  Опробовав на себе новый лекарственный препарат,  она немедленно выписывала его мне. О чем только она не говорила со мной! Она  прозорливо предсказала огромное будущее аллергическим заболеваниям в мире и заодно бессмертие антисемитизма.  Она  научила меня смириться с нашим сезонным насморком как со злом неизбежным, причем очень даже похожим на волны антисемитских настроений.  У меня и моей сестры с возрастом появилось много подруг еврейской национальности, а к своей аллергии я постепенно даже привыкла, как ко временному  бедствию.  Плохо то,  что вместе  с досадной аллергией и живыми беседами с доктором Кац в меня въелась настороженность, меня не оставляло теперь чувство какого-то временного существования. Бабушка постаралась изменить маршрут наших вечерних прогулок.  Но я быстро поняла,  что ей и моей сестре это тяжело сделать: в другом сквере не было бабочек-скользунов,  которые ловила и прикалывала булавками в коробку моя сестра, потому что в другом сквере,  у Оперного театра,  не было такого количества цветов.  И,  конечно,  там не было тех загадочных, восхитительных в своей последней красоте и изяществе, многочисленных приятельниц моей бабушки, которые окружали её в пору моего детства. Сквер у Оперного театра был слишком на виду, и потому там неловко было курить. Моя бабушка и её приятельницы курили, глубоко затягиваясь папиросами и осторожно выпуская дым изо рта.  Многие азиатские  женщины курили тоже,  курили мужчины,  много курил мой отец. Они курили не просто в силу дурной привычки,  а потому ещё,  что курево снимало чувство хронического голода,  столь привычного в трудные года лишений.  Голод постепенно отошел в прошлое,  а табак остался в силе.  Моя мать не курила принципиально,  как врач. Но эти интеллигентные многочисленные старушки, среди которых были терпеливые гимназистки и храбрые медсестры, выносившие раненых с полей Германской войны, подражательницы и обожательницы Апполинарии Сусловой, носившие вечные синие очки, с наслаждением курили и плели кружева своих воспоминаний здесь, вечерами в цветущем пышном сквере, а я слушала эти рассказы,  стараясь с любопытством уловить в их шепоте тот отголосок их былой любви,  которая иногда заканчивалась лишь горьким вздохом и вечной фразой он обманул бедную девушку! Я готова была часами слушать этих женщин сильного поколения, пережившего революцию и три войны, включая беспорядочную гражданскую,  я с огромным вниманием вслушивалась в занимательные рассказы о прекрасных годах слишком короткого НЭПА, о борьбе за выживание, обо всех этих бесчисленных блошиных рынках,  где можно было выменять – к счастью! –- золотые серьги на полмешка картошки. Эти устойчивые в жизни старушки никогда не вспоминали о плохом. Они говорили только о своих удачах, о своем везении в упорной борьбе среди тяжелых жизненных потерь, о своих спасительных минутах на широких просторах русских полей в часы рокового биологического истребления российского  населения.  Иногда старушки приносили с собой и показывали друг другу фотографии. С них смотрели сквозь время  с явным выражением вдохновения и возвышенности гордые лица героев,  канувших в загадочную вечность во время Японской войны, а то и в жестокую Финскую,  то есть совсем недавно.

Но вот как-то незаметно в компанию бабушкиных приятельниц затесалась старушка,  которую они назвали потом  между собой Смолянка – словом, дали ей такое прозвище, потому что она окончила Смольнинский институт благородных девиц. Она была старше многих из этой компании бывших барышень, и голосок у неё был очень тихий, дрожавший. Кажется, её звали Любочка. Так старушки величали  друг друга – Машенька, Верочка, Лизонька наша... Эта Смолянка, худенькая, но заметно стройная старушка, можно сказать, круто изменила мою жизнь и мировоззрение!  Помню, однажды я совсем не к месту и неловко заметила, вслушиваясь по обыкновению в разговор их поколения:

Жил-был на Руси царь Николашка-простоквашка и его жена, ведьма Алексашка...

Я,  разумеется,  повторила детскую  дразнилку, которую уловила и запомнила из чьих-то уст. И вдруг тонкая рука старенькой Любочки протянулась ко мне и длинные пальцы сильно сжали моё запястье:

– Что вы такое сказали сейчас, деточка! – раздался твердый  и громкий шёпот.– Умоляю вас, никогда, никогда больше не повторять вообще ничьи  чужие речи! Ведь он был наш и ваш тоже, Божьей милостью Государь Император Николай  Александрович! И с ним супруга его, Великая княгиня, наша красавица Императрица Александра Федоровна.  И с ними дочери их были, вовсе прекрасные царевны, четыре невинные сестры. И несчастный больной мальчик в матросском костюмчике, царевич Алексей Николаевич. С ними рухнула в пропасть наша великая Россия.  Но она ещё возродится,  поверьте мне....

Я почувствовала, что мое лицо загорелось краской от стыда. На меня пристально смотрели большие, светлые, всё ещё красивые  глаза Любочки.  На них медленно выступала влага.

 – Извините, – сказала я. – Обещаю, что я никогда не буду больше повторять чужие слова...

– Вот и правильно, – сказала Любочка. – Надо иметь свое личное мнение по всякому вопросу. Нельзя легко и бездумно соглашаться со всяким встречным и поперечным, даже если он имеет заслуженный высокий чин, например, генеральский. Пусть даже он будет штатский человек, но миллионер. Но спрашивается, почему вы должны быть зависимы от него и его мнения?  Это качество надо воспитывать в себе с детства – иметь  на всё свою собственную независимую точку зрения и защищать свое собственное человеческое и женское  достоинство по мере своих слабых сил...

    Смолянка Любочка исчезла так же незаметно,  как и появилась – она гостила в нашем городе у сына или, возможно, у одной из своих трех дочерей. Она уехала назад в свой родной Питер, как она тогда называла этот город,  в котором мне предстояло прожить в будущем двадцать лет. В городе на Неве родятся мои сыновья. И там именно я напишу свой первый роман «Вычисление личности» о прописке в Ленинграде.  Питер тоже станет для меня навеки родным городом,  и он, словно мистической рукой царя Петра, благословит  мой путь в литературу.   Но это всё случится со мной в будущем,  а пока что машина времени закономерно выруливала вперед, и бабушка среди призывов к выращиванию кукурузы,  которые неслись ежедневно из радиопередач, приглядевшись к нашему книжному шкафу,  заметно ополнившемуся подписными изданиями русских и европейских классиков, вдруг  взяла с полки томик Куприна и начала читать мне вслух знаменитый «Гранатовый браслет».  Потом она задумчиво произнесла:

– Вот и мой Владимир, твой дедушка, тоже был телеграфистом. Модная была эта профессия в наше несчастное,  трудное  время перед революцией...

Так в моё детство вошел человек, окрыленный  бессмертной верой в идею коммунизма, мой родной дедушка, отец моей матери. Беспорядочный Никита Хрущев,  милостливо разрешивший искать гражданскому населению пропавших в Гулаге родных и близких,  даже не предполагал, какие новые беды принесет это многим из людей,  по-своему  давно привыкших к утрате родственников. Мой отец,  следуя общественной цепной реакции,  решил найти своего тестя,  невзирая на уверения бабушки,  что,  вероятно, дед не слишком будет рад  встрече с позабытой дочерью через двадцать с лишним лет, если он ещё жив, и даже если верная  партия расправилась с ним за его революционные заслуги,  то и тогда имеет ли смысл этот внезапный розыск? Но дело случилось в новогоднюю ночь. Компания гостей,  вечно отмечавших новогодние ночи у нас в квартире, завелась не на шутку! Мой отец начал передавать по срочной правительственной телефонной связи биографические данные о  своем  таинственном тесте.  Бабушка сердилась и даже всплакнула, выслушав упреки мамы. Угомонившись, компания гостей и мои родители легли спать.  Не спали только я и бабушка. Я не смогла спать, мне казалось, что бабушка выйдет замуж и уедет от нас! И вдруг раздались пронзительные короткие гудки межгородской телефонной службы.  Все,  кто  ещё находился в нашей квартире, мгновенно повскакивали со своих спальных мест. Мой папа подошел к телефону и неторопливо произнес упорядоченное советское: «Да,  я вас слушаю...» Дедушка отвечал сам – его всего пару месяцев назад наградили орденом Ленина. Он дежурил в эту ночь на телеграфе, и, когда стали передавать его данные, сослуживцы по телеграфу и друзья немедленно опознали его, известного телеграфиста Владимира Петровича Очаповского.  Мой дед забился в Улан-Удэ,  убежав в глухомань от чистки партийных рядов, и жил там, продолжая  работать по мере сил и блистая при случае знанием иностранных языков и навечно  вызубренной азбукой Морзе.

Он приехал к нам летом. Его встречал эскорт министерских служебных машин с работы моего отца и толпа наших соседей по дому. Рядом с нашим подъездом размещался гастроном, продавцы которого прекрасно знали мою бабушку.  Одна из них сунула мне в руки букет ромашек и шепнула: «Иди, Томик, подари своему дедушке! Он у вас знаменитый человек! Орден Ленина просто так, за красивые глаза и даже за деньги, не дают! Его заслужить надо!» И хотя в аэропорту деда встречали мои родители с цветами, я подарила деду этот мой букет,  расстрогав его. Но дед не  выставил свои чувства напоказ и,  протянув мне руку как взрослому человеку, ограничился крепким рукопожатием. Перешагнув порог нашей квартиры,  он сразу открыл чемодан и подарил моей сестре книгу «Рассказы о Ф.Э. Дзержинском», а мне «Рассказы о В.И. Ленине».  С этого момента началась моя личная эпопея постижения исторических тайн нашего советского государства, которую я могу обозначить словами Владимира Маяковского: «Я себя под Лениным чищу»...

За три недели, которые провел с нами дедушка, наша квартира превратилась в ежевечерние сходки членов КПСС, сослуживцев и товарищей моего отца,  которые выясняли с нашим образованным дедом историческую роль Партии и большевиков в построении нашего дивного социалистического общества.  Дед называл Бухарина наш Николай Иванычи тепло улыбался, произнося «Владимир Ильич».  Дед курил трубку, как товарищ Сталин, но днем сидел на кухне с бабушкой и никаких славных имен вполне мудро не произносил. С бабушкой он вспоминал общих знакомых и загадочные прогулки верхом ранним утром да ещё веселые многолюдные пикники. Мой дед скончался в 1964 году, в конце ноября, от рака горла. Ему было 76 лет. Как мы узнали из письма его сестры, он звал в предсмертном бреду мою бабушку, бывшую свою жену и клялся ей в любви. И он таинственно потянул мою бабушку за собой в это пространство любви до гроба. Бабушка умерла за каких-нибудь четыре часа от инфаркта 15 января 1965 года, пережив своего любящего мужа всего на два месяца, хотя была моложе его на одиннадцать лет. Неведомая сила соединила их вместе после смерти, и они, держась друг за друга, и, поправ своей смертью социальные российские распри, теперь смотрят на меня, превратившись в далекие мерцающие огоньки, со своих непостижимых человеческому уму небесных расплывчатых высей, наслаждаясь ветренной прохладой той туманной генетической наследственности, сложные ДНК которой известны до конца лишь одному Всевышнему. Браки свершаются на небесах!...

Но последствия дедовских каникул  быстро сказались на взаимоотношениях в нашей семье. Социальные катострофы нашего государства  отражались в нашей семье,  превращаясь в обыкновенную бытовуху. Мне кажется сейчас, через время,  что в замкнутом пространстве нашей семьи сошлись целых две русские ветви единого народа:  кроме России романтической,  «с французской книжкою в руках», существовала ещё Россия народная,  крестьянская. И эта Россия появлялась в нашей квартире без всякого приглашения, телефонных звонков,  предупреждавших о еённом появлении к завтрему утречку, она просто заявлялась к нам, когда хотела, поскольку действовала в своем праве.  И это еённое право было совершенно неоспоримо,  ибо ОНА была родня!  То есть эти все люди в их  нехитрой,  неприглядной одёже, но зато  нагруженные гостинцами, а именно: трехлитровыми  банками с засоленными сибирскими груздями, хрустящими, упругими, с аппетитным вишневым  оттенком, кусками свиного сала с прослоечкой  или  шариками домашнего сливочного масла, – все они были родственниками моего отца.  Среди них была его мать и моя вторая бабушка Наталья (стыдно, но не помню её отчества.  Да и знала ли я его? ), была папина тётка Катя,  родная сестра его отца, моего второго дедушки Алексея Пантелеевича,    был  младший брат отца Николай,  лицом похожий на моего папу,  но только с карими украинскими очами ( у моего отца были серые русские глаза,  как у его матери Натальи!), была сестра отца Мария, третий по счету ребенок в многодетной семье деда Алексея и Натальи,  собой пригожая, похожая на Элину Быстрицкую из фильма «Тихий Дон», но только по-настоящему простая, а не такая,  как в кино;  она приехала к нам всего лишь один раз погостить из далекой Тюмени,  а  был ещё дядя Антон Пантелеевич, тоже брат дедушки Алексея,  регулярно принимавший на душу ежедневно, пока гостил у нас,  следуя своим правилам жизни,  и потому  принимавший народное лекарство от тоски, несмотря на летнюю жару и негодование моей матери.  Однажды дядя Антон сказал мне примерно такое:

–  Запомни, Тамарушка, нас, простой народ,  никто и никогда не пожалел.  Вот царь последний нашенский  Никола Александрыч,  он Ходынку нам устроил. Это при том, што народу он  подарки выдать был пообещавши! А подарки-то кульки  были всякие с булками большими белыми да с мармеладами. Ишо было в тех кульках заложено с полфунта колбасы! Это при том, што народ наш простой годами державшись был токо на селедках да черном хлебе,  да картошкой ежели когда разживался. Народ доверился молодому царю и евонной жене-немке да и кинулся туды, на енто Ходынско поле. Тута и давка начнися,  люди друг друга передавили до смерти,  мотались они туды-сюды по полю,  всё  искали, где те подарки выдавать людЯм бедным начнуть. У нашего бати Пантелея дружок был, молодой ишо совсем парнишка,  кучером  работал в Москве. Так и раздавили его на Ходынке на энтой. Невеста евонная долго по нему убивалася,  батя  говорил. Это при том,  што у них промеж собою любовь была настояща...А царю Николаю рази до еённой той любви было дело?  Власти никаковской верить не надо. Власть только губить зазря людей умеет да по тюрьмам сажать,  виноватых ли,  али нет – это при том властям всё едино. Вот для примера возьмём – в Украине одной скоко народу голодом заморили в тридцатом годе? Кто подсчитал,  скоко будет?  Да и никто.  Это при том  нынече случившись,  при советской власти.  Да народ наш всё привык тярпеть. Откель правды народной на селе возникнуть? Да нету совсем. Землю хрестьянам обещану так никто и не дал по сей день.  Конец-то когда  горю народному будет али нет?...

Была ещё одна сестра отца,  самая  старшая из детей Хайленко, тетя Тоня,  которая только письма нам писала, не приезжая к нам погостить,  был  брат Петя,  умерший от туберкулеза в двадцать один год, была самая младшая сестра Лиля,  которую периодически били припадки,  и она лечилась в  какой-то областной психушке,  были скромные  фотографии родственников отца, которые  мы хранили в семейном альбоме. Но прибыла на постоянное жительство к нам в Алма-Ату лишь младшая сестра отца,  наша тетушка Анна Алексеевна Сосновская, вдова большого партийного работника,  покончившего свою жизнь самоубийством  и тем спасшего свою семью от ареста в 1943 году (на него написали донос!). Она приехала со своими двумя детьми – моей кузиной Люсей и двоюродным братом Валерой. Дружба моя с этим моим кузеном Валерой продлится всю жизнь,  до самого моего отъезда в Америку, и после, в виде телефонных переговоров до самой его внезапной смерти. Я буду приезжать к Валере в Москву в азарте своих творческих литературных поисков совершенно неожиданно,  просто-напросто  сваливаться,  как снег на голову,   к нему на квартиру среди ночи все по тому же семейному принципу, по праву родни. Работая освобожденным партийным секретарем гостиницы «Россия», он единственный из моей семьи благословит мой брак с Юрием Остерфельдом, когда мы нагрянем к нему в кабинет среди его рабочего дня.  Нет,  Валерий Николаевич Сосновский,  просто мой брат Валера ничуть не удивится этому браку,  зарегистрированному всего лишь после нашего недельного знакомства.  Это он замолвит за меня словечко моему отцу и возьмет на себя тетю Надю, то есть мою рассерженную мать. Он тут же разопьет с нами бутылку сухого и  пригласит нас в кафе.  Но мы не пошли,  поскольку мой муж Юра приехал в Москву не только за мной, к счастью гостившей у брата Валеры, но и с группой своих  туристов. Юрий Михайлович Остерфельд всегда работал в Ленинграде экскурсоводом. 

Когда моего брата уйдут с высокой должности в связи с пожаром гостиницы «Россия», и его тут же бросит возлюбленная жена его,  московская продавщица из ГУМА,  Зиночка,  я буду приезжать к нему в его пустую отдельную квартиру на улице Горького, которую он старался получить для своей семьи, работая бесплатно вечерами на московских стройках.  Я буду приезжать к нему просто так,  понимая,  как нелегко ему сейчас,  и потому надо обязательно повидаться.  В эти дни своего холостяцкого одиночества он охотно вспоминал свое детство у деда Алексея и  бабушки Натальи в селе Воскресенка Омской области. Я так и не увижу никогда деда Алексея и никогда не поеду в это село, и потому Валера старался описать мне деда Алексея в подробностях.  Алексей был высокого роста,  стройный, кудрявый,  с карими украинскими глазами.  Никогда и ни на кого голоса не повышал  и воевал в Германскую,  даже вроде бы и в плен попадал,  но сумел сбежать оттуда.  Наталья была блондинка,  он её выбрал себе,  насмотревшись на заморских красоток.  Она была старше его лет на шесть, если не на десятку, и по преданиям  она сумела переписать себе метрику, чтобы выйти замуж за такого видного красавца, как Ляксей Хайленко из соседнего села.  Она не блистала красотой,  хотя у неё были густые светлые  волосы,  её очень портил огромный выпуклый лоб.  Но многие сельчане уважали Наталью за большую серьезность, грамотность и даже начитанность.  Она и детей своих всех заставляла ходить в школу,  всех стремилась вывести в люди!  Она на целых два года переживет мою маму,  станет сгорбленной до полу древней старухой с клюкой в руках. А сколько ей лет будет взаправду,-  останется вечной тайной.  Правда – не для всяких ушей,  да и слово не воробей,  вылетит – не поймаешь.  

Советскую власть дед Алексей принял. В годы войны после похоронки на младшего сына Володю,  павшего в бою за Родину смертью храбрых, и заметную работу в политотделе дивизии старшего сына, капитана Александра Хайленко (то есть моего отца!) деда Алексея назначили председателем колхоза. Был у него старый конь Савраска. После войны,  бывало,  поедет старый председатель Алексей Пантелеич спозаранку на полевой стан работать,  как  всегда вместе с колхозной бригадой,  да так намотается за целый день, обходя с проверкой колхозные поля, что идти назад нет сил.  Потому везет хозяина домой конь Савраска, а деда в телегу люди отнесли и спать уложили. Умный конь дойдет до родной калитки,  остановится и громко заржёт.  Бабушка Наталья выйдет на крыльцо одна, а то и с внуком Валерой, деда домой из телеги забирать. Сильная была баба Наталья,  ведет деда, плечом своим подпирает, чтоб не шатался муж. А старый конь только головой машет  да ноздри раздувает,  вдыхая  запах свежего сена,  разлившийся по всему селу с тех просторных полей да легкий запашок сладковатой самогонки,  которую, однако, животным в корм тогда не добавляли. Но хорошее это было времечко – животные были тоже добрые, как люди, сплотившиеся вместе за годы войны.  Дед Алексей умрет в шестидесятые годы, пережив кукурузную лихорадку, газетную шумиху про освоение целинных и залежных земель и разоблачение культа личности Сталина. Сельские жители те дела обсуждали. Переживали.  Затягивали любимую казачью песню в обед  на полевом стане «Не для меня придет весна...» Словом, разбередило раны сельским жителям, словно та отмена крепостного права.  Как у Некрасова в поэме «Кому на Руси жить хорошо»:

 

        Порвалась цепь великая,

        Порвалась,  раскатилася,

        Одним концом по барину,

        Другим – по мужику....

 

У тети Кати,  сестры деда Алексея, отобрали участок земли и подсобное хозяйство, и она почти перестала появляться у нас. А ведь она сердечно привязалась ко мне,  и я к ней после одной истории с  «заячьим тулупчиком»,  о которой я здесь расскажу ниже. Да и в самом деле, не с этих ли  русских тулупчиков начинается она, наша великая русская литература? Итак, тетя Катя  умела завязывать свои большие носовые  платки,  мастерски превращая их в зайцев или медвежат. Однажды она принесла мне тряпичную куклу,  сшитую ею из старого чулка,  ситцевых лоскутков и пуговиц вместо глаз.

 – Вот тебе куколка настояща, – сказала Катя. – Её под  подушку заховать можно, а твоих  кукол  фарфоровых нельзя. Они разломаются. А вот моя-то куколка наша, народна, она тебя охранять будет,  коли ещё тебе какой страшный волк во сне приснится.  Так и спи с ней и ничего не боися. Я её маненько заколдовала,  чтобы она тебя от Бабы Яги да  от лешего  какого охраняла.  Это я все тебе сообразила,  потому что ты моя рОдная будешь. А я тоже тебе родня! И мы друг друга защищать должны. Так полагается по обычаю семейственному. Родня,  стало быть,  и весь сказ тута...

Словом, мой брат Валера наконец нашел себе девушку, и я  вполне поняла его и буду долго стоять за него,  невзирая на отрицательное мнение тети Ани,  его матери, об этой тихой девушке Наташе, в сравнении с довольно хозяйственной Зиночкой.  И я потушу в своем сердце свое собственное негативное мнение о Наташе,  частенько ленившейся сварить хотя бы гороховый суп для своей семьи.  Я сделаю все это для своего брата по тому же праву родни! Хотя бы на минуточку была бы  счастлива эта  такая-растакая,  как  и мы всё,  наша  родня!...

Нет, я никогда не шла наперекор родне отца, вопреки подчеркнуто холодному обращению с ними со всеми со стороны моей матери и моей сестры.  И даже среди громкого семейного раздора между моей матерью и моей бабушкой,  когда через все годы моей сложной школьной жизни полетит эта опасная многоступенчатая ракета – выяснение отношений взрослой дочери с родной матерью по поводу её глупого развода с родным и знаменитым отцом! – я буду искать пути, чтобы примирить родных людей. Происходило это потому, что во мне однажды проснулся ген крестьянского русского племени,  трудно понимаемого  всеми другими слоями советского общества.  Тетка отца Катя проживала в далеких окрестностях  нашего города Алма-Аты,  переселившись туда незадолго до войны.  Она имела небольшое подсобное хозяйство, пару коров и кур. Раз в два-три месяца она приезжала в город на рынок продавать домашнюю сметану, яйца или сбитое ею сливочное масло и посещала нас.  Случалось и такое,  что она оставалась у нас на ночлег,  здорово устав за день и рассчитывая  возвратиться  восвояси  утренним поездом.  Однажды зимой она пришла к нам совсем поздним вечером в большом овчинном тулупе.  Мне вспоминается,  что в эти дни я и моя сестра Нина болели детской инфекционной болезнью, кажется, корью. Катя, сидя на нашей большой кухне за вечерней трапезой и приложившись к рюмке, о чем-то громко рассказывала, и взрослые смеялись. А мы с сестрой, внезапно позабытые,  обидчиво и осторожно выбрались из темной комнаты, где нам уже давно полагалось спать, и подкрались к овчинному тулупу. Он был вывернут овчиной наизнанку для просушки и лежал  под вешалкой на деревянной скамье, под которой стояла обувь,  и теперь были пристроены  лохматые унты тети Кати. Из  тулупа расходились в разные стороны густые и темные сосульки овечьей шерсти,  и длинными копьями промокшего меха угрожающе торчали из-под скамьи эти  нелепые лохматые унты.

 –  Мне страшно! – прошептала моя сестра.

И тогда, услышав тихий плач моей сестры,  которая немедленно  убежала назад в комнату, я громко разревелась, показывая пальцем на тулуп. Взрослые высыпали из кухни в прихожую.  Все спрашивали меня,  что случилось?  Тетя Катя  тоже спросила:

 – Чаво стряслося? Чаво так плачешь,  Тамарочка?...

– Это волк! -  отвечала я, указывая на тулуп. – Я боюсь, и Нина боится тоже! Мы вас боимся! Вот!...

Взрослые растерялись на миг от моего ответа. На  глазах  тети Кати выступили слезы.  Катя извлекла из закромов обширной кофты  большой мужской  платок в  клетку и вытерла свое вспотевшее лицо.

 – Да какой-такой ещё волк? – с обидой сказала она. – Да это одёжа моя такая простецкая! Тулуп это называется,  пальто такое. А он из овечки будя сшитый. Да рази я к вам  каких волков приношу с собой?  Эка напридумывала ты, Тамарочка! Да я вам буду тетенька роднАя! Я вам буду родня,  вот хто! И никаких ещё волков я в дом к вам,  моим рОдным,  принесть никак не подмогу!... 

 – Сейчас же извинись перед  тетей Катей! – воскликнула моя мать. – А то на меня ещё подумают, что это я тебя учу такое говорить!...

 – Да нет, я на тебя не подумаю, Надя. Ты такая , какая ты есть и завсегда будешь,  какой с тебя спрос, – проговорила тетя Катя, качая головой. Потом она снова вытерла лицо и сказала тихо,  повернувшись  к моему отцу:

 – Как это так,  Шура? Ить ты наш,  деревенский парень,  а совсем рази барином каким таперя заделался? Енто почему у тебя дети таки глупые,  да  никогда рази тулупчик не видели?  Ай стыдно, хотя ты плямянник мой! Ай, стыдно! Да они и курицу живу поди сроду не видели!  Вот те  на!   Не дети,  а  городские барчуки!..

Помню,  меня успокоили, и наша  бабушка сидела со мной и с Ниной,  пока мы не заснули. Но на кухне ещё долго продолжались споры, и я слышала взволнованные громкие голоса. Утром тетя Катя уезжала позже обычного. Она пришла к нам в комнату попрощаться. Села ко мне на кровать и сказала,  взяв меня на руку:

– Ты,  Тамарочка,  возьми да и приехай ко мне в гости.  А у меня корова есть,  и курочки есть и пятух такой, старый уже, с синим хвостом да в перьях! И так поглядишь всю нашу птицу – и которы будут уточки, и  которы гуси и гусыни таки важные вышагивают тоже.  А  ишо есть индюки,  те кусаются да надутые ходють. У меня  их нету,  да у соседок поглядишь. У Кирилла,  у мужа мово, есть лошадка серая, да хорошенькая такая,  глазастая,  да не одна есть у нас такая.  Кирилл конюхом в колхозе работАет.  Всех лошадок он тебе покажет. А волков у нас отродяся не бывало. Волк – он зверь дикий. Кто же волков в хозяйстве держать будет?  Вот приехай, увидишь пахоту по весне. А красиво будет,  кругом молоды зеленя!  А наш батько,  Пантелей (не помню отчества!) мой да Лексея, брата мово и твого дедушки - он в поле работал. У него соха была деревянна. Вот он сохой и  пахал борозды,  да глубоки такие,  да ровненьки. Чтобы хлеб вырос у нас хороший.  Чтобы,  значит,  нам было  прокормиться...

Однажды  на уроке литературы по Тургеневу в десятом классе,  будучи ещё ученицей,  а не учительницей,  я вспомню этот рассказ тети Кати.  И гордо повторю вместе с Евгением Васильевым  Базаровым :  «Мой прадед землю пахал...»

Между тем учеба стала для меня  настоящей второй жизнью  с самого первого класса и до окончания одиннадцатилетнего обучения в школе.  Произошло это потому,  что перед моими глазами появился живой пример – мой отец начал учиться на заочном отделении юридического факультета нашего КазГУ, то есть Казахского государственного университета.  Жизнь в стране разворачивалась так быстро,  что одних фронтовых заслуг и партийного билета стало недостаточно, нужен был диплом специалиста. Фронтовики хлынули в высшие учебные заведения страны  если и не потоком,  то по крайней мере ощутимой по своей мощности волной.  Конечно,  какие-то льготы им полагались при поступлении на учебу.  Но вот в процессе учебы многие надеялись тоже на льготы и потому...Но лучше я расскажу об этом на отцовском примере.  Партия  четко прислушивалась к своим сплоченным рядам...

Мне врезалось в память,  как мой отец сидел вечерами у настольной лампы с красным карандашом в руке,  подчеркивая в  толстых книгах целые абзацы.  В основном это были  работы Ленина, но были и сочинения Г.В. Плеханова и,  разумеется, Маркса и Энгельса. Был и учебник со статьями советских законов и  квадратного формата книга, названная позже Владимиром Высоцким лучшей книгой, то есть “Уголовный кодекс“. Засиживаясь до поздней ночи, мой отец прилежно занимался. Потом, в канун  наступления летней экзаменационной сессии,  появился у нас  в квартире рядом с ним его товарищ,  толстый солидный человек,  назовем его условно Дерибасов Олег. Обязательные лекции для заочников он пропустил и теперь,  не имея ни конспектов, ни учебника, пристроился к моему отцу готовиться к экзаменам и зачетам.  В первый день он молча слушал  то,  что объяснял ему мой отец,  а на второй день,  немного позанимавшись после  сытного завтрака в виде яичницы с салом,  которую им соорудила моя бабушка,  Олег Дерибасов извлек из портфеля бутылку водки и полились из него под горячительное   обильным фонтаном воспоминания о фронте. Дерибасов взял за живое – отцу стало не до учебы и он занялся обсуждением вопроса о трагических поражениях советской армии в  первые дни Отечественной войны.  Я слушала эти дебаты, разинув рот,  забыв сьесть свою манную кашу с вареньем. Когда нагрянула к вечеру моя мать, этот горячий и по-своему страшный разговор ещё продолжался.  Мама вникла в суть дела молча и сразу,  через минуту,  и сказала так:

– У вас остается в распоряжении всего один день. Зачет послезавтра. Завтра к нам не приходите, Олег. Учиться – это вовсе не значит заниматься пустой демагогией. Вы говорите на тему что было бы! –  но у истории нет сослагательного наклонения. Учиться – это значит ЗНАТЬ. Что вы выучили за сегодня? Ничего. Как сдавать зачет будете?  Вы его не сдадите,  и мой муж не сдаст тоже из-за вас.  Вы  именно у него отняли целый день...

– Нам положены льготы,  мы – партийные товарищи, мы фронтовики, – защищался Дерибасов. – Нас обязаны поощрять,  и потому нам просто поставят хорошие  оценки  на экзамене, а уж зачет – вообще дело решенное! Мы же ребята симпатичные...

– Льготы бывают только одни – это знания, – парировала мама. – Мой отец работал всю жизнь на телеграфе,  знал четыре иностранных языка и без запинки выучил такую трудную систему,  как азбука Морзе.  И вот при таких знаниях чуть не угодил, куда следует, в тридцать седьмом. А в госпитале я знаете с какими светилами науки работаю и дышу тем же воздухом?  А ведь они тоже угодили сюда, в Алма-Ату из Москвы и Ленинграда не по собственному желанию. Словом, больше к нам не приходите,  Олег,  если не хотите тоже куда-нибудь угодить.  Я не люблю тех,  кто болтает лишнее...

 – Серьезная у тебя жена,  Саша, – сказал Дерибасов. – Пусть будет по её желанию. Однако  дай-ка мне учебник до послезавтра,  я посмотрю да полистаю. Ты уже выучил,  подчеркнул там,  что надо. Не возражаешь,  если я пойду по твоим следам?..

 – Бери, конечно, – согласился отец. – Я там все основное очень точно подчеркнул,  можешь легко все запомнить...

После зачета папа вернулся домой молчаливый, словно в воду опущенный,  по выражению бабушки.  И сразу лег на диван,  но не спал...

 –  Мне не хотели ставить зачет,  хотя я все ответил, – объяснил папа за ужином. – Целых три дополнительных вопроса мне задали. Полтора часа мурыжили. Но я отвечал на всю катушку. Нехорошо принимали этот зачет у нашей группы фронтовиков,  просто бессовестно. У нескольких хлопцев, отличных товарищей моих, очень грубо, по-хамски принимали. Колю завалили. И сказали, что пересдать зачет ему нельзя. Словом, отчислят его. Произвол просто!  Чем мы не угодили и кому?...

 – Дерибасов был на экзамене? – быстро спросила мама.

– Нет,  я его не видел, – отвечал отец. – Ребята сказали,  что он вроде заявился очень рано и самый первый зашел и взял билет. Ему легкий вопрос попался, он сдал сразу .  Наверное,  по моим отмеченным абзацам успел выучить...

 – Если он был на экзамене,  он мог бы тебе передать с кем-нибудь из ваших товарищей твой учебник, – сказала с улыбкой мать. – Но он его не  передал. Я уверена,  что Дерибасов экзамен вообще не сдавал.  И учебник он тебе не вернет. И даже скорее всего,  ты никогда больше не увидишь  этого Дерибасова.  Да и правда ли, что его имя ДЕРИБАСОВ ОЛЕГ?..

Мама помолчала и продолжала негромко  и  задумчиво:

–  Помню,  когда я училась на  зубоврачебномрабфаке у нас был преподаватель по латинскому языку из бывших. Он меня похвалил при всей группе за мои старания. Я до сих пор выписываю рецепты по-латыни. И вот ко мне подослали одну девушку, она из меня стала разные сведения выпытывать,  типа,  кто мы с матерью по соцпроисхождению,  была ли я с матерью за границей...  Я догадалась,  откуда она. Мать меня предупреждала,  чтобы я не говорила ничего о нас.  Ведь мы много переезжали.  И потом эта девушка исчезла, сказали, что она закончила рабфак.  Да ведь она в нашей группе всего один месяц пробыла! Когда же успела закончить, если мы должны были закончить учебу только через полгода? Мать  всегда меня предостерегала – осторожнее,  вашим  рабфаком займутся те,  кому надо,  там у нас много девушек училась из семей врагов народа.  Мать оказалась права. Я случайно встретила в годы войны эту девушку. Она приехала в машине с особистом,  и сама тоже была в  форме. Они  шли с облавой на блошиный рынок. Я успела предупредить мать,  мы там продавали пару юбок,  мать перешила из своего старого дореволюционного  пальто. Драп был ещё хороший  в отдельных местах,  остальное проносилось до дыр,  конечно. Но мать всегда умела из всякой тряпки сделать модную вещь....

 Я увидела,  как  лицо моего отца внезапно осветила какая - то догадка, словно он опять обрадовался, отгадав вопрос ребуса из журнала «Огонёк». Сейчас я понимаю, о чем была та догадка. Тот, кто назвался Дерибасовым Олегом, исчез бесследно.  Вместе с ним исчез учебник моего папы. Спустя пару лет выяснилось   по слухам среди заочников-юристов, что товарищ Дерибасов Олег вообще проживал постоянно в Москве и работал следователем на Лубянке и никогда в Казахском университете не учился....

Но товарищ Сталин всё-таки умер. И машина времени, выруливая вперед, натыкалась на значительные препятствия и оставляла громадные бреши в  переменчивой совести многих,  как это ни странно, и даже очень многих  советских людей.  Обычная бытовуха серой жизни вдруг непредсказуемо стала закатываться в нежные тона вроде пышной сирени,  что произрастала в скверах и парках нашего города,  и в саду у каждого из тех, конечно, жителей, кто имел свой сад. В витринах магазина тканей засеребрилась нарядная тафта, заманивал мягкостью тонов панбархат, отрезы яркого цветастого крепдешина и крепжоржета устилали прилавки этой городской торговой точки, которая начала собирать вдруг внутрь ежедневно толпу женщин. Потом заявил о себе прозрачный шифон, что для нашего жаркого юга был незаменим на летнее платье, несмотря на ощутимую дороговизну.  Мужчины совсем недолго держались за свои полувоенные френчи и кители – в моду вошли европейского покроя костюмы,  появились яркие галстуки и шляпки – менингитки на женщинах.  По радио распевали частушку:

 

           Ах ты мода,  мода,  мода!

           До чего ты довела !

           Даже бабушка Матрёна

           Менингитку завела...

 

Моей матери  не пришлось записываться в очередь в ателье для пошива платья.   Многочисленные пациентки были рады стараться оказать услугу врачу,  спасавшему от надоедливой зубной боли. И мама решила сшить нам  с сестрой в настоящем ателье зимние пальто. До этого мы с сестрой носили одежду,  перешитую бабушкой из каких-нибудь старых вещей, например, пальто из отцовской шинели или платья из маминой шерстяной юбки. Были у нас и бархатные детские пальтишки с капюшоном,  купленные  папой у кого-то из его товарищей-фронтовиков,  кому довелось побывать за кордоном,  хотя бы в  Риге или Праге,  и вернуться оттуда не только живым,  но и с трофеями!  Я уже ходила в третий класс,  а сестра в пятый. Теперь мы учились в школе,  расположенной через дорогу от  нашего дома.  Я училась очень прилежно,  только на отлично,  в первом и втором классе у меня не было ни одной четверки в табеле. Моя сестра Нина после своей загадочной болезни  не всегда была внимательной на уроках,  и у неё появились частые тройки.  К тому же она перешла в эту смешанную школу раньше меня,  в связи с ликвидацией мужских и женских школ,  и  в третьем классе сразу надела очки.  Для наших родителей это было настоящим ударом! Моя сестра очень стеснялась очков и старалась если не снять их,  то по крайней мере опустить голову пониже, чтобы очки были незаметнее,  как ей казалось.  Она не успела привыкнуть к этой школе – старая школа,  где учились только девочки,  была значительно тише на переменках.  Но я лично к школе привыкла быстро.  Мне повезло с моей первой учительницей, Анной Семеновной Спектор.  Молодая женщина, тоненькая и симпатичная,  она любила свою профессию.  Я сразу начала учиться хорошо,  да и не только я одна, под руководством этой учительницы первой моей  учеба давалась нам легко. Моей сестре учеба давалась хуже. К тому же у них в классе начали носить ящик с чернильницами,  что чаще поручалось мальчикам.  Их классный руководитель  Алтынникова (я не помню ни имени её, ни отчества,  поскольку она никогда не работала в классах, где я училась! ) заявила,  что ящик с чернильницами полагается носить только тому,  кто провинился в классе.  Двоечникам или хулиганам,  короче говоря.

И вот перед Новым годом бабушка привела нас в школу в новеньких одинаковых пальто. Что это была за красота! Нас обступили со всех сторон учителя и ученики, и моя учительница Анна Семеновна  даже пожала мою руку и поцеловалась с моей бабушкой. Пальто было из зеленого сукна, с перелиной,  отделанной коричневой цигейкой,  и с маленьким  цигейковым воротником.  Я не знаю,  что произощло в этот день в классе с моей сестрой и в чем именно она провинилась.  Но носить ящик с чернильницами поручили именно ей!  Через время я понимаю, что педагог Алтынникова не выдержала этого пальто: лично её оскорбил интеллигентный вид девочки в очках!  На школьном моем экзамене в одиннадцатом классе  член экзаменационной комиссии педагог Алтынникова,  учительница математики,  срежет мне золотую медаль,  расправившись и со мной навеки за тот интеллигентный вид моей сестры.  Я не решила задачку по геометрии нужным рациональным способом!  Это правда,  что геометрия всегда мне давалась хуже остальных предметов.  Но ведь я все-таки решила ту задачку!  И я не пойду на компромисс, не пойду пересдавать этот экзамен с другим классом,  хотя такая возможность ещё была у меня. Я гордо и молча приму этот удар мстительного педагога. Потом,  когда я стану сама учителем и буду принимать пятнадцать лет подряд из года в год выпускные экзамены по литературе и русскому языку в восьмых и десятых классов,  я никогда и никого из моих учащихся не обижу. Я буду тянуть на трудных экзаменах по русскому своих учеников. Ну  а на экзамене по литературе мне не приходилось тянуть никого из моих учеников – ребята отвечали просто с блеском!...

Итак,  моя сестра,  стараясь не пролить чернильницы,  кое-как  дошла до дома. Бабушка встречала после школы чаще только меня,  поскольку у нас раньше заканчивались уроки,  а моя сестра возвращалась домой самостоятельно. В тот день сестра пришла домой и расплакалась.  На пальто было маленькое чернильное пятно – ящик с чернилами, конечно, оставил свой след. На следующий день сестра отнесла чернильницы в школу с помощью бабушки. Вернулась она из школы снова в слезах,  но  без чернильниц.  Оказывается,  по наущению классного руководителя Алтынниковой моей сестре устроили  разгон в классе, обзывали белоручкой,  неженкой,   и  кто-то громко крикнул в сердцах,  что она пархатая  еврейка!  Моя сестра решительно сказала,  что больше не пойдет в эту школу. На следующий день мама отпросилась с работы и пошла в школу объясняться.  Алтынникова заявила ей,  что такие дети,  как моя сестра,  должны учиться в интернате для умственно отсталых детей,  что у неё по лицу видно,  что она болела менингитом,  о чем все в этой школе знают, что у неё нет памяти... Напоминаю, что моя сестра Нина Александровна Хайленко ныне доктор биологии, профессор,  работает в Академии наук в Алма-Ате.

Вечером к нам пришла домой Анна Семеновна,  моя учительница. Она о чем - то говорила с моими мамой и отцом.  Я теперь  догадываюсь,  вглядываясь в бездну лет через призму нынешней еврейской эмиграции, что Анна Семеновна,  рискуя собой,  бросилась на помощь нашей семье,  объяснив,  что  моей  сестре лучше в нашей школе не оставаться... На следующий день мама пришла с работы в неплохом настроении. Старый зубной техник Яков Маркович Штейнберг, с которым мама вместе работала, решительно вмешался в это дело тоже, и моя мама отправилась по его совету прямо к директору школы № 25 Адольфу Евсеевичу Селицкому.  Двадцать пятая школа в нашем городе  по негласному распоряжению сверху или, что называется по умолчанию, следуя нынешнему лексикону постперестроечного советского пространства, считалась школой для золотой молодежи.  Там учились дети работников ЦК, высшей партийной элиты, членов правительства, значительных чинов МВД и КГБ и так далее...Самая нижестоящая ученица по своему сословию была дочерью Народных артистов нашей республики,  да ещё негласно туда же относили сына директора школы Шурика Селицкого и дочь классного руководителя Розалии Борисовны Понамарёвой. Так моя сестра тоже оказалась в этой школе. Мама предложила и мне уйти туда,  но я не в силах была расстаться с Анной Семеновной. Я осталась учиться в своей школе и закончила её,  поскольку школа наша радикально изменилась в лучшую сторону с хрущевским указом об одиннадцатилетнем образовании. К нам перевелись учиться из десятков школ отличники и хорошисты,  поскольку  рабочая профессия в нашей школе была химик- лаборант.  Но об этом потом...

Однако медленно,  но верно и неизбежно  началось перерождение моей сестры.  Да и всей нашей семьи, разумеется. Забегая вперед скажу только,  что однажды, окинув меня небрежным взглядом, мою ситцевую мужскую модную рубашку в полоску и синюю юбку из серой дешевой ткани,  купленную мной вместе с моими одноклассницами из солидарности,  моя сестра спросила меня,  не повышая голоса,  тоном светской дамы:

 –  Ты долго будешь ходить в этих жалких лохмотьях? Ты что,  из рабочего поселка?

 – У нас все девчонки в школе так ходят! – объяснила я. – Сейчас  модно одеваться под мальчишку!  Сама знаешь!...

 – Ничего не желаю знать, – отрезала она. – Ты просто всю нашу семью позоришь. Отец у нас все-таки занимает пост,  пользуется служебной машиной. Мы ничуть не хуже других!  Надо следовать правилам приличия своего круга...

Что тут поделаешь!  Руководствуясь правилом русской литературы скажу,  что это правда –  среда не только заедает человека,  она его запросто пожирает!  В школу,  где училась теперь моя сестра,  многие учащиеся приезжали на личных служебных авто своих папаш.

 При чем здесь, спрашивается, обвал СССР?  Да он давным-давно обваливался,  этот обширный кусок земли,  который назывался когда- то в буднях великих строек,  в веселом грохоте,  огнях и звонах  страной героев!  И часть вины за этот обвал я осмелюсь переложить на плечи  советских педагогов.  Да,  и на свои плечи советского педагога тоже...

Я не смею здесь вдаваться в подробности учебы моей сестры в её школе.  Она ходила туда пешком целых пять кварталов. А я в свою школу № 39 имени В.И. Ленина  попадала через минуту,  выскочив из дома и всего лишь перебежав дорогу! Разница есть...  Долгое время,  с перерывами и отдыхом,  так сказать,  Нина водила дружбу  со своей одноклассницей  Людой М., волейболисткой.  Люда М. хотя и была из семьи обыкновенных служащих,  но зато лично держалась на значительной высоте в стенах школы – Люда входила в состав юношеской сборной команды нашей республики по волейболу и дважды выезжала  в соцстраны,  в Польшу и Болгарию. Потому она в своих  замечаниях о  школе нередко переходила на всю нашу  страну,  сравнивая товары в наших и зарубежных магазинах.  У неё были шикарные спортивные сумки и куртки,  каких не было ни у кого в их классе.  Конечно,  не каждой девушке нужна была спортивная сумка! Впрочем,  контингент этого класса Людой оценивался очень даже  низко.  Но я верила ей,  спортсменке,  комсомолке!  .Особенно резко она отзывалась об одной своей сокласснице, которую условно я назову в этих своих отрывочных воспоминаниях  загадочной Таней С...

 – Больше всех в нашем классе я не терплю Таньку С, – говорила Люда,  поглядывая на меня,  когда по обыкновению она сидела у нас  в квартире за чашкой чая с моей сестрой.  Она курила,  стараясь делать это красиво,  опускала  плотно сжатую ладонь с сигаретой вниз,  а потом резко вскидывала руку,  затягивалась и выпускала мелкими колечками дым изо рта. Мы не осуждали Люду,  поскольку наша бабушка курила тоже,  и Люда  пользовалась своей свободой в стенах нашего дома.  Правда,  она курила только тогда,  когда бабушка наша была в другой комнате.  Итак,  Люда говорила:

 – Представляешь,  Тома,  эта наша Татьяна пришла в школу в золотых часах, и Роза (то есть классный руководитель Розалия Борисовна, учительница английского языка) её за это отсчитала. Правильно Роза сказала – не  надо ходить в школу в золотых часах! Дело не в том, что у наших девчонок практически нет такого мощного золотишка,  как у Таньки,  нет – у наших девок золотых колец и серег хватает.  Но вот часы золотые все  таки бросаются в глаза,  да и потом ведь можно их потерять,  потому что на физкультуру Танька ходить должна вместе с нами со всеми!  Кто найдет потерянные часы,  тот запросто может и не вернуть. Или ещё хуже  – наврёт,  что кто-нибудь взял.  Из тех наших,  кто победнее. Вот,  например,  возьмут и сопрут такое на меня.  Представляешь,  Тамара?  Короче, Роза сто раз права.  Но Танюха наша настолько обнаглела,  что она Розе такое выдала – у меня,  дескать, простых часов нету, мне родители вообще запрещают  носить всякое дешевое барахло. Во дает! Если бы она видела страну Болгарию – там все одеваются достаточно простенько,  но со вкусом. Никому вообще в Болгарии не приходит в голову таскать на себе  золото и бриллианты каждый день,  чтобы этим людей  удивить. Это только у нас в стране выпендреж такой процветает. А вот болгары наряжаются тогда только, когда в ресторан куда-нибудь идут. Или на праздник.  Тогда понятно,  что драгоценности можно надеть...

– Да пусть носит,  потеряет часы,  так ей же хуже будет. Влипнет ей тогда от её предков, – отвечала моя сестра. – Вообще Татьяна ничего девчонка,  не такая плохая, как тебе кажется, Людочка, – примирительно говорила моя сестра. – Просто она носит очень дорогие кофты  и  часто не носит форму.  Понятно,  что Роза ,  конечно,  к ней придирается...

– Ничуть! – восклицала Люда. – Роза ей тройбан по английскому влепила справедливо, Танюха иногда просто неделями  не учиться! Понятия не имеет,  какой материал мы проходим на уроках! Я тоже не учусь иногда неделями,  но ведь я дни и ночи на тренировках! А у Таньки времени хоть отбавляй! Зачем с ума сходить? Я понимаю,  в вуз она поступит по протекции своего папаши,  потому на фиг ей ещё и учиться? Конечно, ей порядочно оценки на уроках завышают,  но лично Роза никогда этого не делает!  Роза вообще справедливая.  Ей ещё спасибо надо сказать хотя бы за то,  что она делает вид,  будто  за Танькой  настоящей подлянки не замечает. Вот порнуху,  например,  зачем в школу приносить?  Меня  этим не удивишь – я порнуху видела,   в Болгарии таких открыток до черта.  Но ведь Танька по рукам  картинки  эти пускает.  А ревнивая какая, боже ты мой!   Глаза выцарапает за своего Сашку Р!...

 –  Саша по ней не вздыхает, – уточняла моя сестра.– Да и зачем он Тане нужен? Ей родители найдут мужа. Порнуху в школу принесла не она, а кто-то другой,  я уверена в этом.  Нет,  не она притащила,  она о родителях своих думает.  Ведь на них все шишки полетят.  Если дело раскроется...

– Я ей не верю! – возмущалась Люда. – Её многие девочки из других классов тоже не выносят на дух! Она гадости делает людям!  Например,  вот сама принесла порнуху,  и сама же пустила слух,  что кто-то принес. Почему бы и не  я?  Ведь за кордоном на соревнованиях я именно и болтаюсь. Оттуда и везу порнуху. Мне понятно,  в чей огород камешки летят...

  – Нет,  это слишком сложно для Тани, – не сдавалась моя сестра. – Куда проще, что  и правда кто-то принес,  а сказали как раз на неё.  Ей могут мстить за то,  что у неё папа занимает огромный пост.  Вот,  на это почве и завидуют.  И мстят...

  – В чем-то ты права,  Нинон, – соглашалась Люда. – Я стараюсь,  как и ты,  её понять,  но... В целом можно сказать только одно - Таньку все боятся,  в том числе учителя. Просто боятся,  и потому у неё практически нет ни одной настоящей подруги.  И вообще никакой подруги нет!..

– Мне эта ваша Таня, судя по вашим рассказам, напоминает Сондру Финчли,  героиню романа Теодора Драйзера «Американская трагедия», – сказала я. – Эта Сондра Финчли бросила  парня из бедной семьи,  Клайда Грифитса. Фактически она его толкнула на убийство Роберты Олден,  тоже простой  девушки,  с которой он встречался.  Роберта его любила,  за него замуж собиралась,  а эта Сондра сама Клайда обнадежила,  кокетничая с ним.  Когда Клайда посадили в тюрьму,  Сондра испугалась, что на неё  упадет тень  в этом деле, и полностью отказалась от Клайда. А могла бы ему адвоката нанять. Ведь это было не совсем умышленное убийство, а скорее несчастный случай. Но для Сондры главным было её имя и карьера, –  объяснила я Люде М.,  доселе не  читавшей Теодора Драйзера.

  –  Вот и наша Танюха тоже такая, - сказала Люда. - Но ты,  Тома,  так хорошо написала сочинение на городской олимпиаде,  что как раз Сашка Р. меня об этом спросил.  Правду говорю! Вот приходи к нам в школу на вечер. Сбацай твист с Шуриком!  А я посмотрю тогда на Сондру Финчли!...

Сейчас, после своего восемнадцатилетнего педагогического стажа работы в ленинградских школах,  я с горечью вспоминаю этот факт – порнографические журналы и открытки  появились в советской стране впервые именно в хрущевскую оттепель. Учителя проделывали большую работу по борьбе с этим эстетическим плодом просвещения. Но ничего не помогло – ни беседы с родителями, ни разговоры  по душам с учащимися. Вероятно, учителя легендарной двадцать пятой школы были правы,  делая вид, что не в курсе дела.  У меня есть основания считать,  что родители прекрасно знали о проделках своих отпрысков. Но стоит ли рассказывать всем  об этом? Тем более  что и  родители держали дома эту эстетику не без  личной заинтересованности в пользе дела...

Я была на выпускном вечере своей сестры вместе с мамой.  Самое  красивое  белое платье оказалось на моей сестре – пациентка нашей мамы, отличная портниха,  превзошла себя! Саша Р, высокий бойкий парень с аккуратным пробором в темных волосах, живо подошел к нам,  чтобы сказать комплимент моей сестре. Я стояла рядом в сером костюме с плиссированной модной юбкой и с ярким красным ожерельем на шее. Саша немедленно пригласил меня танцевать. Но сестра успела сжать мне руку. И вдруг мороз пробежал у меня по спине – на меня,  прищурившись,  смотрела Сондра Финчли!

– Нет,  Саша, мы здесь гости, – сказала наша мама ровным голосом. – Мы сейчас уходим с Тамарой домой, а вы, пожалуйста, приглашайте танцевать девушек из своего класса.  Вы ведь,  кажется,  дружите с Таней. А у Тамары тоже будет свой выпускной вечер через каких - нибудь два года...

Саша,  однако, вглянул в том же направлении,  что и я,  и мгновенно  спрятался за спины своих приятелей.  Потом прошел слух,  что он поступил в медицинский институт  и быстро женился,  но  не на ней!  Нет,  не на Сондре Финчли!...

 Лет через шесть я встретила случайно Таню С. в химчистке. Примечательно,  что она мгновенно узнала меня, даже  вяло улыбнулась  мне и спросила:

– Как поживает твоя сестра  Нина?  Про тебя я слышала – ты, кажется, учишься на филологическом  факультете и что-то по-прежнему  сочиняешь? Твой  рассказ  в журнале «Простор» я прочитала. Вообще как-то несвязно, хотя...  Так ты,  выходит,  вполне серьезно решила стать писательницей?...

– Да,  решила, – сказала я. – У  Нины  тоже все хорошо,  она собирается в аспирантуру...

Я  выдержала паузу и спросила:

– А вы, Таня, чем занимаетесь? Нина недавно вспоминала школу и Розалию Борисовну. Деловая, говорит, была она учительница, только постарела здорово.  Вот жалко.  Нина её встретила где-то  на улице...

Тонкие, накрашенные темной французской помадой губы Тани мгновенно искривила снисходительная усмешка.  Потом  Сондра Финчли тихо произнесла:

– Зачем  вспоминать Розалию Борисовну? Я не понимаю, почему многие в нашей школе так с ней носились?  Роза была обыкновенная еврейка. Чего хорошего от  неё можно было ждать?  Этим всё сказано...

 –  А вы,   вы,  Таня,  чем занимаетесь?  –  растерянно повторяла я.

 Она смерила меня ледяным взглядом с ног до головы.

 – Я давно замужем! – громким шепотом бросила мне Сондра Финчли и  поспешила к выходу. 

Через секунду я метнулась вон из химчистки,  сгорая от любопытства.  Увидеть бы мужа Сондры Финчли, поглядеть бы  хоть одним глазком! Но я все равно опоздала – Сондра Финчли успела сесть в черную правительственную «Волгу». Мне оставалось только  произнести вслед – чур меня,  чур от таких личностей! Чур пожизненно,  чур!....

Что касается Люды М,  то она сразу после окончания школы тоже вышла замуж за парня из Болгарии.  Так, следуя по стопам Елены Стаховой из романа «Накануне», наши русские девочки стали искать браков с иностранцами.  Вероятно потому,  что не нашли для себя достойного места в классовом обществе  нашей страны героев.  И,  кажется,  многим из них вовсе надоело  считаться целую жизнь бедными...

Я бы,  пожалуй,  на этой ноте закончила свое повествование о легендарной школе,  где училась моя старшая сестра.  Но во дворе этой школы стоял  памятник Дзержинскому,  за которым ухаживали ученики школы.  И этот памятник великого чекиста Феликса Эдмундовича давит на меня своей тенью, совсем как та статуя Командора в знаменитой пьесе Шекспира о Дон Жуане. Потому,  пожалуй, я рискну пропеть  ещё одну старую песню о главном. 

Итак,  жизнь в нашей родной Алма –Ате  быстро летела своим чередом,  и  мы не успели повзрослеть,  как наши лучшие друзья детства Алла и Галя Коноваловы переехали в новый дом в самом  центре нашего города  и обе пошли учиться  в школу, которая соответствовала их району, то есть именно в двадцать пятую! Родители Коноваловы, Василий Яковлевич и Лидия Ивановна,  учительница начальных классов, были близкими друзьями наших родителей. Василий Яковлевич, жгучий брюнет с большими выразительными черными глазами,  в войну служил в коннице, и потому прошел всю Европу и остановился на жительство в Берлине, где пробыл почти два года. Василий Яковлевич замечательно пел романсы, у него был звучный и вполне профессиональный тенор,  и что-то лихое и цыганское слышалось в его пении. Лидия Ивановна была блондинкой,  и когда майор Коновалов обжился семейно с ней в поверженном Берлине, она родила дочь Аллу.  Словом,  место рождения у Аллы Коноваловой было звучным – город Берлин!  Что касается младшей сестры, Гали Коноваловой,  то она,  по общему мнению, была немного хуже Аллы, жгучей красавицы,  похожей на отца.  Галя была тоже красивой девочкой и тоже похожей на отца  брюнеткой,  но чертами лица Галя походила на мать,  Лидию Ивановну.  Я и Нина вместе с сестрами Коноваловыми были погодки, начиная с моей сестры. Нина родилась в 1945 году,  Алла Коновалова  в 1946 году,  я в 1947,  и Галя в 1948 году.  Вот как было интересно! В двадцать пятой школе Алла Коновалова произвела настоящий фуррор своим местом рождения, городом Берлином!  Впрочем, в другой школе нашего города была ещё одна девочка,  родившаяся в Берлине в сорок шестом году,  и мои родители дружили с этой семьей, пока она не уехала куда - то на Кубань. Был и мальчик, который тоже родился в советском  Берлине в сорок седьмом,  я познакомилась с ним на одном из пионерских сборов.  Была девочка, которая училась в нашей школе,  на  класс старше меня,  она родилась в Дрездене в сорок шестом. Да,  такие дети были, и они не всегда гордились своим местом рождения по разным причинам.  Сталин умер не так давно!...Но Алла Коновалова попала в класс Елены Михайловны Блиндер, очень энергичной, полноватой  чительницы тридцати неполных лет,  обожавшей шумовые эффекты. Она нарочно спросила Аллу при всем классе о месте рождения,  рассчитывая привлечь внимание к новой ученице. Блиндер была учительницей, обладавшей чувством юмора и упрямой учительской страстью,  для которой просто лезла из кожи вон!  –  она старалась сделать свой класс дружным и водила свой класс в летние походы с ночлегом в наши окрестные горы, причем достаточно далеко, в район высокогорного катка Медео. Она участвовала со своим классом в любых школьных мероприятиях и сама частенько была их инициатором. На празднике, кажется, в честь дня  Восьмого марта,  Алла Коновалова отплясала испанский танец со своим партнером,  юношей из их класса. Алла была в широкой расклешенной синей юбке, белой кофте с оборками, с красной бумажной розой в волосах. Танец был исполнен с настоящими кастаньетами, которые находчивая Елена Михайловна Блиндер арендовала у театра ТЮЗ под расписку на время. После этого совершенно фантастического, незабываемого выступления у Аллы утроилось число поклонников!  К Первому мая в нашем городе наступило настоящее лето,  и двор дома,  где жили Коноваловы, заполнился молодежью. Аллу ждали в беседке молодые люди разных возрастов,  но большинство было из её класса или из школы.  Первого мая родители Коноваловы собирались  по обычаю у нас,  возвращаясь с демонстрации в честь узаконенного праздника, а второго мая мы отправлялись в квартиру Коноваловых. Дом их был расположен очень удачно,  он находился недалеко от  перекрестка улицы Калинина, названной  по умолчанию  всей молодежью города  алма - атинским  Бродвеем,  или просто Бродом. Когда мы  с Галей поели обязательных коноваловских вареников с творогом и выпили компот с вишнями,  Галя шепнула мне:

– Пошли во двор,  в беседку. За нашей Аллой один парнишка ужасно убивается. В её классе он учится.  Вроде бы раньше был не слишком и влюблен в  нашу Аллу,  а теперь, после испанского танца,  похоже,  он и места без неё себе не находит! Пошли,  он наверняка в беседке сидит.  Его зовут Вовчик.  Мне интересно,  что ты о нём скажешь,  как будущая писательница. А если он тебе понравится,  и ты ему тоже,  то может быть вы будете встречаться.  Нашей Алле он только одноклассник,  и не более того,  она с другим парнем ходит, ты ведь его знаешь.  А этот Вовчик  интересный вообще,  начитанный такой же,  как и ты.  Он даже у  Елены Михалны Блиндер  числится в любимчиках...

 Мы пришли в беседку, и  Галя представила меня собравшимся,  указав глазами на Вовчика. Я увидела  довольно высокого юношу с насмешливым выражением скуластого лица. Волосы у него были рыжие,  хотя и не слишком яркие. Он быстро взглянул в мое лицо,  будто зацепив меня своим пронзительным взглядом голубых глаз, и будто навсегда упрятал мой облик  в глубину своей памяти.  Потом он начал рассказывать смешной анекдот. Все засмеялись было, но тут в беседку ворвался одноклассник Гали Женя Бе-н, (я не хочу называть его фамилию) известный шутник и мастерский рассказчик анекдотов,  особенно еврейских,  поскольку и сам он был из этого народа. Женя Бе-н был сыном профессора и говорил на английском языке, как  на  русском,  то есть свободно. Кроме этого,  несмотря на небольшой рост,  Женя Бе-н был красивый парень, и его только по одному очень смышленому лицу с характерными чертами можно было запросто опознать среди любой безликой толпы.  Многие звали его Джек,  и мы с Галей тоже.  Женя Бе-н очень мне нравился своим остроумием,  и  мы сразу обратились в слух при его появлении в беседке. Он травил анекдоты минут пятнадцать без перерыва,  и все обитатели беседки покатывались со смеху. Вдруг рыжеволосый Вовчик поднялся со своего места и подчеркнуто холодно  удалился,  глубоко засунув руки в карманы брюк.  Следом за ним вышел ещё один парень,  его тогдашний приятель. Остальные остались  на своих местах.  Вскоре и Алла Коновалова появилась в беседке,  выйдя из дома.  Я спросила Джека Бе - на:

–  Мне кажется,  что этот Вовчик обиделся на тебя за что-то,  верно,  Джек?

– Да нет,  просто он любит быть в центре внимания! А тут я долго трепался,  как нарочно,  вот он и не выдержал. Он вообще  заявил на днях,  что обязательно прославится. Мы ещё услышим его большое и светлое  имя в нашем маленьком  и тёмном будущем,  –  отвечал Джек Бе-н.

–  Может быть, и прославитья,  чего не бывает на свете! –  воскликнула я. –  Как его фамилия?  Надо бы запомнить...

– Конечно,  Жирик не дурак, – согласился Джек.  –  Может быть, ему повезет.  К тому же у него отчество такое,  как будто у него родной папа Вольф Мессинг.  Его полное имя Владимир Вольфович Жириновский.

  – Может быть, Вовчик станет великим писателем или артистом,  – сказала Галя Коновалова.  – Время покажет...

 Время расставило ударения. Работая над этими записками, я отыскала в компьютере фотографию класса, где учился Владимир Жириновский. Это выпускной десятый класс 1964 года.  На школьной фотографии,  где в заднем ряду,  в центре, запечатлелся Владимир Жириновский,  справа от него,  рядом с  учителем с усами, стоит высокая девушка с черными выразительными глазами, с черными густыми волосами,  зачесанными на один бок.  На её ясном  лице застыла озорная улыбка. Это и есть красавица Алла Васильевна Коновалова,  девушка с отличной фигурой!  Это старшая сестра одной из хороших подруг моего детства и юности Гали Коноваловой. Впереди Владимира Жириновского стоит тогда ещё бальзаковская Елена Михайловна Блиндер  с высоким коком черных прямых волос над гордым упрямым лбом.  Я думаю, она забралась тогда  в задние ряды своих учеников,  чтобы скрыть на фотографии свою коварную полноту....

 Но,  положа руку на сердце,  я верю,  что тому Джеку Бе-ну живется не хуже в настоящее время,  чем Владимиру Жириновскому. Джек Бе-н давно живет в Израиле,  в чем я уверена.  Мне искренне жаль, что моё знакомство с Володей Жириновским,  рыжеволосым юношей из моей юности,  так и не продлилось. Пару раз я встречала  Вовчика Жириновского на нашем местном Броде.  Но он проходил мимо меня, он не вытянул отпечаток моего лица из своей фотографической памяти.   «Вот жалко, – думаю я, заглянув в прошедшую юность. – Хотя кто знает».  Я живу давно в достаточно свободной стране и я имею американское гражданство. Согласно великому  Вольтеру,  всё,  что ни делается на Земле,  делается к лучшему.  Однако, наблюдая в Интернете некоторые сцены из жизни Владимира Жириновского,  я нахожу в его поведении удивительное сходство с его классным руководителем учительницей Еленой Михайловной Блиндер. По легендам и рассказам о ней среди учителей нашего города,  похоже, Елену Михайловну никто не мог переспорить или остановить на учительских конференциях и педсоветах.  Она насмерть стояла за Правду!  Я молчу про азартные классные разборки, о которых тоже много наслышана в интерпретации  Гали Коноваловой,  по рассказам её сестры Аллы.  Вот ведь как  глубоко простиралось когда-то влияние учителя на ученика! Этим можно вполне гордиться.

И ещё одно событие в жизни нашего города вспоминается мне. На Броде произошла большая драка между студентами Политехнического института и арабами. Один из арабских парней высказался оскорбительно о русских девушках,  которых в те лихие 60-е годы можно было увидеть на улицах, одетыми под Колдунью, то есть в подражание Марине Влади все носили длинные белые крашеные волосы и короткие,  выше колена, платья,   нередко с большой булавкой- брошкой на плече. Провинция любит слепое подражание всем и вся!  Когда араб  сказал гадость о девушках,  русский студент из Политеха бросил в него стаканом с газированной водой, благо инцендент произошел у автомата с газировкой. Стакан был граненый и крепкий и не разбился о лоб хама,  но зато здорово ударил эту черепную выпуклость. Араб заорал, призывая на помощь своих, но студент  свистнул  своих ребят тоже. Возникла драка примерно в полсотни человек.  Примечательно,  что казахские парни яростно дрались на стороне русских против арабов. Закончилось тем,  что в короткий срок всех арабоязычных перевели на учебу в Ташкент, а из Ташкента к нам в Алма-Ату переселились на учебу в Политех студенты из дружелюбной и вежливой Индии.  Иногда мне кажется,  что товарищ Жириновский рассеянно захватил с собой в Государственную думу традиции нашего принципиального города. У Владимира Вольфовича тоже не разбиваются стаканы,  когда он кидает их в людей. Что тут скажешь? Все мы родом из нашего атеистического  детства!...

 

Продолжение следует.

Комментарии (0)

    Вы должны авторизоваться, чтобы оставлять комментарии.