Выпуск № 1 - выходит с апреля 2016 г.
Рукописи присылать по адресу:
jana.zhemoitelite@gmail.com
Авторизация
/
Регистрация
Литературно-художественный журнал Союза молодых писателей «Северное сияние». Главный редактор: Яна Жемойтелите (при участии Сергея Пупышева)
Адрес истины: улица Правды (часть 3)
Валерий Немов
Адрес истины: улица Правды (часть 3)

Валерий Анатольевич Немов родился в 1976 году. Окончил медицинскую академию, более 15 лет работает врачом, живет в Астрахани. Пишет с начал двухтысячных. В 2012 опубликовал роман «Частная жизнь поселенца».

 

СЧАСТЛИВЫЕ АУТСАЙДЕРЫ

Всегда испытывал интерес к тем, кто «подбирает упавшие слова в том момент, когда они теряют свой смысл» (Л.Я. Гинзбург). Не думаю, что это вопрос милосердия (то есть гордыни), но представители «второго ряда» действительно привлекают меня сильнее, чем официально признанные гении. В качестве основы этой странной симпатии можно указать гомеопатический принцип - родство второсортных душ, рыбак рыбака и т.д., – тем более что прямолинейная логика объективных предпосылок вроде бы исключает иные трактовки.

Но если отвлечься от удручающей наглядности «житейской мудрости», обнаружатся другие, более тонкие зависимости, – возможно, эпигоны нужны для обеспечения тока в литературе, как если бы они были ее капиллярами.

Хочу рассказать о таком случае. Будучи в Петрозаводске, увидел по местному телевидению программу Яны Жемойтелите, посвященную Эдуарду Алто и его книге «Переулками на свет». Об этом авторе я ничего не знал, но содержание данного текста показалось мне настолько необычным, что я решил ознакомиться с ним очно и впоследствии заказал его по интернету.

«Переулками на свет» – это небольшая повесть, вышедшая в 1975 году в издательстве «Карелия» под рубрикой «Первая книжка (sic!) писателя». Оформление предельно спартанское, почти сиротское (бумага цвета плохо очищенной картошки), тираж – 15000 экземпляров, цена – 17 копеек.

Пересказывать «Переулки…» не имеет смысла, так как ценность этой вещи заключается не в сюжете. Строго говоря, все действие повести Алто содержится в эпохальной фразе из «Хромой судьбы» братьев Стругацких: «И приходит Катя», только без иронического послевкусия, но с глубокомысленными отступлениями.

С первых же страниц мы оказываемся в эпицентре пубертатных проблем, переживаемых и обсуждаемых биологически взрослыми людьми. Главному герою – его фамилия Перельцов, – двадцать два года, но у него хрупкая психика подростка. На это можно было бы не обращать внимания, если бы не психологические нюансы – временами необычайно тонкие и выдающие однобокую зрелость автора (ему, кстати, в 1975-ом было под сорок), – а также странная атмосфера повести в целом: бессмысленные в силу их бесконечности диалоги, неожиданный юмор и отсутствие у значимых событий внятной предыстории.

Сюжет не представляется и уже тем более не выносится на обозрение, а нащупывается или даже угадывается – сплошные потемки, намеки, догадки, озарения, нечеткие реминисценции. Автор предоставляет читателю полное право самостоятельно связывать разрозненные нити внутренних монологов.

Поневоле напрашивается сходство с Кафкой (повторюсь: время действия – 1970-ые, место – Советский Союз, и читаем мы не самиздат!), но повествование Алто невыгодно отличается хаотичной страстью и разрыхленной мотивацией – наверное, в том числе и поэтому КПД его прозы существенно ниже кафкианского.

«Важнейшая часть писательской техники, – полагал Брехт, – не чувство как таковое (от него требуется только, чтобы оно однажды было испытано), а память об этом чувстве». Так вот, у Алто доминирует непосредственно само чувство, как если бы он специально задерживал себя в состоянии непосредственного переживания, но опять-таки, в случае Алто это «залипание» не искусственное, художественное, а сугубо природное.

Чувствуется, что интроспекция для Алто привычнее, «роднее», нежели объективация – «поток сознания» выписан им глаже вербальных сшибок, во многом потому, что он не представлен, а прожит. Текст тяготеет к химически чистой рефлексии, но представлен далеко не только ею, и в этом его самое слабое место. Главная ошибка автора – если это, конечно, вообще можно считать ошибкой, – попытка освещать повседневные, бытовые, даже низовые темы совершенно неподходящим для этого языком. Стиль Алто тёмен, прихотлив, порою неоправданно напыщен, что, еще раз отмечу, в корне противоречит психологическим профилям героев повести и – отчасти – масштабу ситуаций, над которыми столь витиевато рассуждает автор. 

Налицо несовпадение метода и задачи: будучи стихийным художником, Алто рисует плакат так, как если бы писал картину, то есть серьезно и старательно, при этом сохраняя стабильно высокий уровень освоения художественного пространства даже там, где это абсолютно ненужно.

Способность правильно соотнести поставленную цель и необходимые для ее достижения средства – видимо, это и есть признак настоящего мастера. В качестве примера можно привести повесть Аксенова «Пора, мой друг, пора!», во многом схожую с работой Алто. У Аксенова драматичные, травмирующие всех – героев, читателей, автора – переживания прикрываются грубоватой иронией и «правдой жизни», и это выглядит уместно.

 А что касается Алто, то от него – с учетом заявленной им «высоты звучания» - ждешь трактата по средневековой мистике, причем изложенного от первого лица, а нарываешься на сложный до головокружения разбор достаточно банальной жизненной ситуации (хотя, с другой стороны, а что нельзя отнести к банальным ситуациям?). Молодых от повести оттолкнет язык, а зрелых – не столько уровень поставленных автором вопросов, сколько осмысленность подходов к ним.

Формулой для Алто могло быть следующее высказывание: «ничего не происходит, но все случается». В «Переулках…» автор не вне текста и не внутри него, а – помимо.

Из всего этого совсем не следует, что повесть Алто кажется мне слабой - хотя бы потому, что она относится к числу тех немногих произведений, которые мне захотелось проанализировать. Просто Алто как мыслитель сильнее Алто-литератора – ведь именно он, а не Перельцов, блуждает в пресловутых переулках, являя нам образчик индивидуации.  И тот факт, что после первого своего значительного текста его автор, подобно Сэлинджеру, замолчал, этот путь следует оценивать положительно. 

 

НЕСЧАСТНЫЕ ПОБЕДИТЕЛИ

 

Пьесы Брехта, увы, оставляют меня равнодушным, чего нельзя сказать о его публицистике. На фоне современных «политкорректных» писулек, «афторы» которых бояться назвать гомосексуалиста тем, кто он есть в действительности, яростный напор Брехта тонизирует, а его пристрастность и граничащая с оскорблением резкость не просто бодрят, а встряхивают. А как он кроет Гитлера! Выражаясь словами булгаковского Шарика, «классный деляга, мог бы на митингах зарабатывать».  Господи, и такого человека возили на показ к Брикам! Те после Маяковского, наверное, подумали что-то вроде «ну вот, еще один» или «а разве другие бывают?».

Вообще, самые мастеровитые и ухватистые журналисты – из немцев: Дёблин, Краус, Бёлль, Кёппен, Носсак, позднее – Грасс. Сам язык, что ли, располагает их к этой профессии? Совсем как «Русское поле экспериментов», - сила этого эпоса настолько велика, что любой из тех, кто рискнет исполнить его, невольно становится гениальным, пусть и на время звучания этой песни (между прочим, без малого двенадцать минут).

Взять, к примеру, Кафку. Он ведь тоже в некотором роде освещает новости, и не его беда, что новости эти так себе, из ада.

Проза Кафки устроена по принципу вечного двигателя (в литературе он возможен). Текучий центр тяжести передвигает весь корпус текста, словно гусеничная лента. Повествование ведется из непрестанно вращающегося центра, мера смещения которого, его шаг, не совпадает со скоростью кружения орбиты, на которой и происходит описываемое. Это – микрописьмо, обладающее сложностью атома или вселенной: субатомное пространство, где властвует скорость света. 

Письмо Кафки максимально экономичное, фактически безотходное и неприхотливое, ибо оно работает на чем угодно. Он сокращает имя главного действующего лица (а значит, и его самого) до одной заглавной буквы, ведь больше ему и не надо. И это не выглядит как упражнение в каббале с ее нотариконом, гематрией и темурой, это – простота голого слова, подлинная нулевая степень письма.

Ясности нет и в помине, а глядишь, текст, в какой точке его не возьми, движется с одинаковой скоростью, и врасплох его никак не захватишь. У Кафки ведь кульминации отсутствуют начисто, и даже более того – нет ни начала, ни конца. Это action без действия. Сюжеты его главных романов, вторя аскетизму их создателя, занимают буквально одну строку. Зачины его рассказов находятся как бы в затакте психологии – Кафка начинает работать задолго до события, в предутренней белесой темноте, время его действия – «короткие земные ночи». Первая строка «Превращения» содержит в себе всю новеллу, и дальнейшее повествование напоминает процесс титрования. Я знаю только один еще такой же случай – «Ревизор» Гоголя.  

Среди любимых животных Кафки значатся мышь и крот, то есть существа нечистые и проворные (медлительность крота позднее была опровергнута Летовым – «Кроты гудят, кроты плывут в сырой земле»). 

Манеру Кафки представлять диалоги своих персонажей – среди них, кстати, нет антигероев, они все не-герои, – следует признать специфической. Собственно говоря, он не обрамляет и даже не оформляет их, а просто записывает их в сплошную строчку, обходясь без тире, - это напоминает задачу построения правильного семнадцатиугольника при помощи циркуля и линейки.

В результате имеешь дело с прописью, с практически нерасчлененным массивом текста – Кафка графически близок к мысли. Это та «деятельность ума», по отношению к которой Аристотель (вот уж не думал, что буду цитировать его применительно к Кафке) сказал, что в итоге она становится «мышлением о мышлении».

В случае Кафки сходство стиля и автора принимает форму отождествления. Этим Кафка принципиально отличается от Джойса, который несколько самонадеянно полагал, что отказ от знаков препинания автоматически превращает внутренний монолог в пресловутый поток сознания, делает эти два феномена эквивалентными.

Джойс заблуждался – у мышления есть свои точки, запятые, кавычки, тире и скобки, поскольку без них интонация мысли была бы совершенно невыразительной, а ведь это не так. Мышление и текст близки не отсутствием знаков препинания, а их особым применением, что блистательно доказывает Кафка. Поэтому Джойс может сколько угодно джойсировать (термин Уэллса), но лаконичной убедительности Кафки ему не достичь.

Кафку от Джойса отличает еще и чистоплотность: все интимное, невротическое, Кафка поверяет дневнику, оставляя собственно литературе мифологические обобщения, подчас достигающие психотического уровня.

У Джойса этого разграничения нет: он без зазрения совести вываливает на читателя тошнотворные физиологические интимности, не заботясь о производимом впечатлении.

 

●●●

 

Чем дольше я живу, тем больше становлюсь обязанным Кафке. За умение держать удар, за приверженность странному, немного карикатурному – в отсутствие подлинного, – но все же гуманизму, за хирургическую точность рефлексии, наконец, за какой-то внутренний аристократизм.

Однако с каждым прожитым годом растет и влияние Честертона, который в своем творчестве конденсирует основные тенденции современной ему литературы. Метод, посредством которого осуществляется данная аккумуляция, обманчиво прост – это ирония. Именно при помощи юмора, применяемого им не только по отношению к ситуациям, но также и к традиционно «несмешным» практикам, - таким как логика или богословие, Честертон описывает вещи несовершенными, а значит, живыми.

Для того чтобы быть успешным, писателю нужно в том числе талантливо пародировать «серьезные» тексты, причем – что тоже важно – не только уже существующие, но и предвосхищенные. Формой предвидения может быть ирония.

По сути, Честертон этим (но не только) и занимается – он пародирует, то есть заземляет, низводит с академических высот все монументальное и неулыбчивое. Однако здесь важны акценты: пародия не как вульгарное опошление, а как интеллектуальное развлечение.

 «Отсутствие мистера Кана», в котором речь идет о мнимом преступлении, перекликается с «Человеком-невидимкой»; сходство это парадоксальным образом задано различием и указано уже в заглавиях: невидимость оказывается отсутствием.

 «Перелетный кабак» чем-то похож на «Человека без свойств», но и в этом случае сходство скорее отрицательное. В стремлении достичь поставленной цели герои Честертона норовят обойти закон, персонажи Музиля, напротив, следуют ему. Только у Честертона «параллельная акция» выливается в мирное и смешное путешествие пивной бочки, а у Музиля заканчивается Первой мировой войной.

Роман «Человек, который был Четвергом» (в оригинале издаваемый с подзаголовком «Ночной кошмар»), в котором полицейские притворяются террористами, а их главарь вообще является начальником полиции или – по одной из версий – Богом,  - не может не вызвать ассоциаций с «Процессом». 

 

ВСПОМИНАЯ БУДУЩЕЕ

 

Монтебелло пишет, что Делез пишет, что Бергсон пишет о том, что воспоминание суть «скачок в прошлое», в то, что уже не происходит, иначе – в бытие. Но в бытие особенное – химически чистое, свободное от малейших примесей психологии, «личной истории» (Кастанеда).

Различия реальности, а точнее реальностей (поскольку их количество теоретически бесконечно), обусловлены мерой длительности каждой из них, которая в каком-то смысле созвучна дегуманизированной декартовской протяженности.

Память суть космологический, вселенский феномен, механизм воплощения трансцендентного. Так – во времени (звучания) и в пространстве (виртуальности) – преодолевается антропология, тень которой лежит почти на всех философских системах.

Где и как случаются фантазмы? Возможно, ответ знает Кортасар, максимально использующий динамику вопроса, - «Там, но где, как?..».

 

●●●

 

Прошлое это всегда какой-то дефект – шрам, шов, рубец, рана. Его совершенным воплощением является письмо – процесс инвентаризации, запечатления того, что уже произошло, остыло, обрело очертания и стало доступным для фиксации. Благодаря письму становится возможной «выпуклая радость узнаванья» (Мандельштам).

Написанное нельзя уничтожить, так как оно существует в пространстве идеала и, следовательно, не подлежит цензуре, однако могущество письма состоит в том, что оно дарует возможность наносить ущерб без видимых повреждений.

Текст – структура ничтожной плотности, что позволяет множить тексты, напластовывать их друг на друга по принципу страниц книги, объединять их в парадоксальную сущность - состоящую из отдельных слоев, но при этом неразделимую. Текст уничтожается только другим текстом. Рукопись – наглядная модель бесконечности.

 

●●●

 

Речь – спонтанная, живая, сбивчивая, возвышающая грамматику над логикой, - всецело принадлежит будущему. Незавершенность речи, ее открытость, коррелирует с неясностью будущего.

Речь это голос, завороженный самим собой, голос, желающий только одного – продолжаться. Любая речь – импровизация, поскольку в каждый момент своего звучания она корректируется, уточняется скоростью – не мысли, но голоса.

Речь – феномен, параллельный человеку; она им не используется, а призывается, заимствуется. Говорение есть своего рода фокус, трюк, фиглярство; короче (говоря), обман. Говорить означает заклинать духов.

Соблазн назвать речь глиной, из которой голос лепит образы, должен быть преодолен, поскольку глина не может плавиться, коваться, литься и тянуться. Тут пригоден иной материал – пластмасса, в способности которой возобновляться без урона опошлена идея вечности.

Речь, так же как и пластмасса, в основе своей – инертная, нейтральная, «никакая». В отличие от письма, заглубленного вовнутрь и – с целью ментальной триангуляции – обращенного к неким истокам, речь направлена вовне, она – чистая потенция, с удручающим постоянством принимающая вид метастатической пролиферации.

Посредством речи – при том, что она адресована будущему - реализуется иллюзия настоящего. Об этом говорит психотерапевтическая практика проговаривания пациентом проблем, которая имеет целью воссоздание травмирующей ситуации в условиях искусственной безопасности. И на это же указывает такой феномен, как судебный приговор – в нем подпись (текст) продублирована речью, которую судья обязан произнести. Именно речь придает тексту легитимность, переводит событие в плоскость настоящего (я бы сказал, present perfect tense, настоящего завершенного), то есть свершившегося.

Реальность верифицируется словом, выступающим в качестве последнего, решающего доказательства. Иными словами, пустота подтверждается пустотой.

Перемещая прошлое в симулятивное настоящее, речь как бы исправляет его. По всем признакам это напоминает реанимацию трупа – всегда запоздалую. Не следует ли из этого, что речь, в каком бы обличье она ни выступала, есть покаяние? Другими словами, речь, словно бы чувствуя неподлинность производимой ею реконструкции, всегда принимает форму раскаяния и пытается оправдаться.

 

●●●

 

К главе о Пушкине. В 1718 году было принято два «именных, объявленных из Сената» указа: № 3223 от 18 августа и № 3261 от 22 декабря. В первом речь шла о «запрещении всем, кроме учителей церковных, писать в запертых покоях письма, и о доносе на тех, кто против сего поступает». Тем нарушителям, из-за кого случится «повреждение чести Царского Величества или какое возмущение явится», грозила «равная казнь или наказание».

Второй указ именовался «О неподаче Государю прошений» и под страхом смертной казни (!) запрещал докучать царю челобитными и жаловаться на Сенат.

Пушкин говорил о Петре, что его указы «как будто писаны кнутом»!.. Комментировать эти уложения в той же степени бессмысленно, в какой бессмысленны – с точки зрения обывателя - они сами. Однако жестокость – «жестокость вообще» – показательна: посредством нее власть зашивает прорехи своих предыдущих приказов и тем спасает себя.

Мне кажется, два этих закона особенно важны для России, поскольку они фиксируют момент трансформации модели власти: из контактной (иерархической) она становится бестелесной (диффузной).

Власть перестает быть вещественной, зримой и потенциально доступной и превращается в эфирное тело, которое «руками не потрогать, словами не назвать» (Летов). Тело власти исчезает, его место занимает дух (точнее, душок). Психопат, раздраженный конкретным индивидом, вытесняется параноиком, подозревающим всех. 

Отныне нельзя было искать справедливости у того, кто единственно способен одолеть шероховатости юриспруденции милосердием, что в любые времена и при любом режиме очень важно для русского человека. А процесс письма в сложившейся ситуации предполагал два варианта: либо ты пишешь для себя, то есть искренне, от сердца, но приватно, и тогда тебя объявляют уголовным (если не политическим) преступником, либо ты верноподданнически врешь. Отказ от письменности («неучастие во лжи») не исправит положения: в русском языке слово «бесписьменность» означает отсутствие паспорта, удостоверения личности, иначе – потерю себя.

P.S. Через три года Петр был объявлен («принял титул») Императором Всероссийским и Отцом Отечества.

 

●●●

 

Все мы (со)участники бесписьменной культуры, в которой речь играет роль гипса, накладываемого на пустоту. Главная примета реальности - большой палец на кнопке гаджета вместо руки, вооруженной ручкой. Но это отнюдь не возврат к неолиту, а своего рода компьютерный палеолит – «всё больше информации и всё меньше смыслов».

Не думаю, что следует искать умысел, просто «таково положение вещей». В условиях сокращающегося количества сдерживающих факторов и неудержимого роста «свобод» человек вынужден существовать посреди специфических диалогов – тех, которые не нуждаются в собеседнике. Повсюду патологические формы речи, засилье вылущенной фразы: интервью, сериалы, конферанс, здравицы, косноязычная литература.

Но свидетель такого диалога тождественен его участнику. Избыточность «прямой речи» - на первый взгляд интерактивной, якобы необработанной, с «эффектом естественности» - указывает на преступление. Речь это улика, причем неопровержимая!

В современной России актуальными остаются всего лишь две темы: победа в Великой Отечественной войне и полет Гагарина. Кроме них нет ничего, что бы ни шло в разрез с ложью властей (согласен, фраза звучит двусмысленно). А между тем выросло как минимум одно поколение, для которого эти знаменательные события являются фикцией.

Обращает на себя внимание внушительное число современных фильмов о войне: для тех, кто в ней не участвовал это способ взять реванш за героические ошибки, которые они не совершили.

Демократии претит монолог – у нее с ним резус-конфликт, поэтому она его всячески запрещает. Демократия несовместима с таким понятием, как личная ответственность – мнению она предпочитает мнимое. В недалеком будущем демократия отменит личность и станет тем, чем она фактически является - тоталитаризмом. Круг замкнется на экране телесуфлера.

Характеризуя внешнюю политику РФ, мой друг как-то сказал: «Семьдесят лет они готовились к войне с фашистами, и вот это время настало».

 

●●●

 

У прошлого и будущего есть общее, и это – смысл. Бессмыслицу настоящего способна выразить (отразить) одна только немота. Наивысшего своего развития это творческое отражение достигает в процессе чтения, поскольку из всех семиотических систем чтение, возможно, ближе всего к бессознательному.

Посредством чтения происходит схватывание, то есть интуитивное, в общих чертах, узнавание, тогда как понимание оформляется позднее. Чтение — та же археология (письмо – история), обнаружение красоты под мусором, грязью и пылью. 

В каком-то роде любая литература это поэзия: мысль в ней находишь позже ритма и сиюминутного переживания чувства прекрасного. Поэзия старше прозы ровно настолько, насколько потребность отобразить что-то сильнее потребности о чем-то рассказать.  

Тишина – такая же часть речи, как прилагательное или глагол.

«Молчание – невыразимая реплика» (Честертон).

   

КАРЕЛЬСКИЙ ДНЕВНИК. ЧАСТЬ II

 

Вечная двойственность: ноешь о том, как у тебя все плохо, пока не выстреливает мысль, что по-настоящему плохо это тогда, когда твоим семейным врачом становится онколог.

Летней ночью легкий шелест, почти лепет, женских ног, обутых в шлёпки, похож на звук, с каким мотыльки бьются о лампу.

Подчас бывает трудно отличить юмор от скудоумия. Так, отвечая однажды на вопрос анкеты, чем мне нравится моя работа, я написал следующее: «тем, что она совпадает с профилем полученного мною образования».

Уже не помню, о чем именно мы разговаривали – допустим, о лютневой музыке, - и он ответил мне так: «Знаешь, сколько фильмов не снято на эту тему?».

Как-то меня попросили сходу назвать пример гигантомании. Назвал. Во-первых, «портрет» Волги братьев Чернецовых, когда один брат рисовал левый ее берег, а другой, соответственно, правый. Во-вторых, план Лысенко по преобразованию природы: посадка лесополос протяженностью более 5000 км. и площадью почти 12000 га.

Наткнулся в своей записной книжке на фразу: «Несказуемое (не-сказуемое), без подлежащего, надлежаще сказанное». Так и не смог определить: то ли гирлянда цитат, то ли сон, схваченный за хвост.

Снова к вопросу о поведении пешеходов. Как-то мне довелось дважды за день увидеть одну и ту же женщину. В первом случае, утром, она робко стояла на тротуаре, не решаясь сделать шаг на мостовую в явном опасении машин. Однако вечером на том же самом месте она предстала другим человеком – с ней был ребенок, и это дало ей право смело пересекать проезжую часть улицы. У этой, вечерней, женщины изменилась осанка, походка и выражение лица: теперь она не просила, а требовала.

Как быстро мы вживаемся в роли, сулящие нам даже минимальную выгоду! Чего же тогда ожидать от человека, севшего в кресло чиновника? 

По мне, красивый почерк это самая необходимая из всех ненужных вещей. 

Мой почерк бесконечно далек от эталона каллиграфии, но все же он не достигает полного хаоса и распада, а как бы зависает в интервале неопределенности и тем превращает меня в старшеклассника. И жирные чернила совсем не идут мне.

Смерть Бога и Конец Человека – не следует ли считать эти события тождественными?

Про добро говорят, зло делают.

Любая страница любого произведения Алексея Толстого – ватка, смоченная в нашатыре. Но нельзя же возбуждать бесконечно!

Болезнь как насильственный способ вести праведную жизнь, как физиологический предел греха.

Ситуация, встречающаяся в кино не так уж и редко: снимали «точки-линии», а сняли «розы-лилии». Кинематограф как разновидность онейромантии.

Не замечали, что лучше всего одежда смотрится на людях эмоционально неустойчивых, склонных к спонтанному возбуждению? Я имею в виду не фактуру вещей, а манеру их носить. В самом деле, живого места на человеке нет – голова в шрамах, руки синие от наколок, лицо являет одутловатость явно похмельного происхождения, а рубашка и брюки сидят (не на лице, понятное дело) как влитые! При этом я допускаю, что конкретно вот эти брюки и рубашка у него единственные.

За время моего отсутствия – всего какие-то десять дней! – рюмочную, в которую я раньше периодически захаживал, превратили в аптеку. Прогресс этот кажущийся: если раньше, на исходе девяностых, здесь торговали фальсифицированным алкоголем, то теперь продают химические подделки. Откровенная ложь вырождается в уклончивое благородство.

Существуют занятные выражения, в которых сразу дается определение не только рода, но и вида. Например, «ЛГБТ-активист».

Образ, порожденный приступом невралгии: глаз вместе с нервами и сосудами наматывают на кулак, как какой-нибудь цветок – тюльпан или пион, - и с силой тянут наружу. И ощущение разворошенной мокрой земли в области скулы.

Всех желающих проводить параллели отсылаю к двум сериям: «Лепра – Босх – Средневековье» и «Чума – Брейгель – Возрождение».

На мой взгляд, разница между Босхом и Брейгелем примерно такая же, как между реализмом и номинализмом.

Самые нужные для нынешней власти люди это директора школ, главные врачи больниц, а также начальники воинских частей и тюрем. Они ответственны как за места проведения голосования, так и за электорат. То есть, в итоге, за кажущуюся легитимность власти.

Примеры абсурдных объявлений:

«Ищу компанию для поездок по ночному городу на лифте».

«Нужна помощь в издании пособия «Как правильно гладить кошку в четыре руки».

«Сеть танатологий…» (далее – любой текст). 

Три уровня возрастающего страдания. Первый – сомнение (психика). Второй – тоска (поведение). Третий – боль (тело).

Фраза, которая могла принадлежать Аксенову: «Одет он был непритязательно – грубые ботинки, выцветшие джинсы, толстый свитер, – словом, в стиле on a road». 

Мечтаю написать текст, составленный из одних только чужих цитат, к тому же поданных в качестве эпиграфов. Находить у меня получается лучше, чем искать.

Научиться ошибаться правильно!

Страх это расстояние между тобой и внезапно погасшей свечой.

…возобновить падение мостов, ибо нас ничего не должно связывать.

При ходьбе он обычно держал руки в карманах, при этом пальцы его были сложены в фиги – он хотел, чтобы в случае непредвиденной и молниеносной смерти его отношение к жизни было понято недвусмысленно.

Завтра сегодня станет вчера.

Согласны, что «Стрелочник» Стеллинга напоминает «Дорогу на Кальду»?

Однажды мы сидели компанией, средний возраст участников которой составлял что-то около тридцати лет, и рассуждали на тему несовпадения объективно-биологического и психологического самоощущения. Самый лукавый из нас заметил, что он чувствует себя на двадцать пять лет. Другие, более искренние, признались, что их внутренний диапазон не превышает восемнадцати годков. И только один сказал правду: «Мне кажется, - выдавил он, - что я еще не родился»... 

Чтобы облегчить протекание хронического невроза (а многие живут именно в этом состоянии, причем незаметно для самих себя), необходимо озадачить бессознательное. То есть нужно сделать так, чтобы Оно вырабатывало не симптомы, а феномены. Пусть страх станет прозой, а сердцебиение – живописью, пусть паника претворяется в музыку, а боль обернется танцем. И плевать, кто что на это скажет.

Есть произведения, по отношению к которым применять литературоведческие методы означает кощунствовать. «Мастер и Маргарита», «Двенадцать стульев» – анализировать их все равно, что препарировать сам Язык, несовершенный и прекрасный. 

Бытие-под-себя.

Он любил ее так сильно, что ему хотелось не сократить, но сжать, насколько это вообще возможно, время их знакомства, саму его ткань, чтобы они  в одно мгновение стали мужем и женой, прожившими вместе несколько десятков лет. При помощи этой фантазии он избавлялся от единственного своего соперника – от времени. 

С некоторыми заблуждениями честнее поступать так: не разделываться с ними, а разделять их.

В психиатрической больнице даже сирень буйная.

У сынишки моих знакомых подозревают пневмонию. Рентгенографию же предполагают делать – в порядке очереди – спустя ровно три недели. В свете сказанного предлагаю приравнять современную российскую медицину – во всяком случае, в провинциальном ее варианте, -– к сугубо религиозной практике: двадцать один день страха, молитв и бессонницы...

Он ласкал ее грудь так, как будто вытирал об нее руки.

Зло – если рассуждать о нем беспристрастно, - является необходимым, поскольку оно есть мера совершенствования. Как правило, мы становимся лучше не потому, что следуем добру, а из-за того, что отказываемся от зла. 

Специалисты по расшифровке писательских записных книжек – ювелиры от литературы.

В современной России жизнь такова, что радость, испытываемая человеком, носит преимущественно личный характер, тогда как социальное счастье — и как специфическая эстетическая категория, и как реакция локальных сообществ, – сведено к минимуму. Радость в России эмоция позитивная вдвойне, поскольку она не столько испытывается, сколько завоевывается с боем, она всегда с оттенком доблести. Думающий человек в России издревле стоик (но, увы, нестоек) и постоянно в оппозиции, а уж в наше время – как никогда раньше.

Когда в начале фразы твоего собеседника звучит слово «восьмерик…», невольно думаешь, что речь идет о тюремном сроке. И только услышав окончание – «…на четверике», – облегченно выдыхаешь: всего лишь московское барокко!

Она ухитрялась казаться умной даже тогда, когда показывала язык.

Многажды обведенная запись в блокноте: «Бутылка чилийского вина». Напоминает название рассказа, который мог быть написан в семидесятых – Лидиным (Гомбергом) или Солоухиным.

Тот, кто совершает подлог, всего лишь исправляет объективную реальность, приводя ее в соответствие со своими взглядами.  

Брак как корь – им нужно переболеть вовремя.

Некоторые писатели хороши тем, что их нужно не читать. Отказываясь от них, я все лучше узнаю великую русскую литературу, ибо к ней они не имеют никакого отношения.

Раньше, когда видел человека с фотоаппаратом, невольно пригибался – ну как же, мешаю запечатлевать виды! Теперь же наклоняться не нужно, ибо люди фотографируют в основном себя.

Ад – это бесконечные сборы в дорогу, которой не существует.

Приснилась строчка в стиле Хлебникова: «Очь моих ночей».

Промолчать в ответ на оскорбление – не есть ли это проявление высокомерия по отношению к обидчику?

Вода в реке стояла всклень, как водка в рюмке.

Вернувшись в Астрахань, я нашел ее хищно чужеродной — так выглядит скальпель, забытый хирургом в теле пациента. Возможно, что в этом моем ощущении повинен Петрозаводск — он-то наоборот показался мне естественным, как косточка, таящаяся в сердцевине плода.

Письмо – корсет мысли.

Отсутствие драмы – вторая, после утраты сюжета, потеря романа. «Улисс» бессюжетен, но драматичен, тогда как «Поминки по Финнегану» это книга, лишенная даже фабулы и потому являющая безмерность, свойственную мифу.

В литературе мужчин больше, чем женщин. Пропорция здесь почти такая же, как в криминальном мире.

Тысячи, десятки тысяч тонн книг – все книги – посвящены исследованию тончайшей пленочки сознания. И все они, по сути, рассказывают одну-единственную историю.

Пантеизм суть конечная стадия процесса, начало которого представлено мизантропией.

Итальянское «soave» (нежный, деликатный) похоже на русское слово «соловей», произнесенное пьяным.

«Музей Кафки. Туры из Тюмени». Ему бы понравилось.

В отпечатанном на ротапринтах в 1974 году сборнике работ московского университета перевод словосочетания «Finnegans Wake» указан не как «Финнеганы пробуждаются», а как «пробуждение всех финнов». В Петрозаводске это не ощущается в качестве ошибки.  

Цитаты из Пушкина (для главы о нем):

«Ходишь по ногам как по ковру, извиняешься – вот уже и замена разговору».

«Выразительная краткость причастия».

«Неблагодарность хуже либерализма».

«Тут вспомнил я, что я хотел говеть, а между тем уж оскоромился».

«Злоумышленный делатель подлогов».

«…ибо, как дети, от поэмы требуют они происшествий».

«Из мелкой сволочи вербую рать».

«Брак холостит душу».

«Закорючки своевольства и варварства».

 

Иногда попытки встроить себя в исторический контекст заканчиваются тем, что ты обнаруживаешь у себя какое-нибудь наследственное заболевание.

Я понял: девушка на переходе возле МВД – глухонемая! Отсюда вся ее красота. То ли потому, что она смирилась с тем, что ей уже не суждено быть полностью понятой, то ли в связи с тем, что научилась выражать основные мысли, не прибегая к помощи слов.

Первоначально я хотел назвать эту книгу «Post factum» (с подзаголовком «вибрации и резонансы»), затем «Мышь в сыре», потом «С чужого голоса». Безусловно, все эти названия ужасны. То ли дело «Стыд и срам», «Альпы и храмы», «Метаморфозы полярных льдов», «Для чего идет снег», «Зачем снятся сны», «Камни и корни», «Земля безглавцев», «Ложное движение» или «Медленное возвращение домой». В итоге назвал так, как указано на титульном листе.

«Последнее слово» – парафраз реплики из «Дневников» Кафки: «Речь с места казни». В данном случае отличие реплики от оригинала заключается в нюансировке эмоций. Фраза Кафки нейтральна – речь с места казни может произносить любой из участников этой процедуры – палач, судья, свидетель или обвиняемый, тогда как последнее слово ассоциируется – в том числе и законодательно - только с фигурой приговариваемого. Смысл этого действа состоит в длящемся моменте, в желаемой неопределенности финала, в попытке обратного движения. Да и что такое литература, как не последнее слово человека? Ведь дальше, как известно, тишина.  

 

ПРИГОВОР ЭПИЛОГ

 

Строго говоря, это уже далеко – в прямом смысле – не Карелия, а всего лишь астраханский вокзал. 06:15, но достаточно светло – во всяком случае, перрон предстает передо мной во всем своем зримом несовершенстве. За последние несколько лет, в связи с неоднократным переходом на новое время и обратно, чувство привязки к конкретному часу и, соответственно, определенному освещению, размылось. Но по сравнению с тем, что еще потерялось – страна и многие люди (в том числе я сам), -  хронологические сбои не представляются такой уж серьезной проблемой.

Прямо между шпал, на черной от мазута земле растет полынь — тем гуще, чем дальше от здания вокзала. Под купейными вагонами, мимо которых я смиренно тащу свою ношу, полыни уже нет, но и до них доносится сильный и тонкий ее аромат; вплетаясь в машинный смрад, он не разбавляет его, а с ним сосуществует.

Криво, словно оторванная с одного края штора, свисает заря. Облака - водянистые, полупрозрачные полости с четкими контурами - предпочитают обходиться не фактурой, а степенью налива, густоты. 

Светает быстро, и голуби, неряшливые и какие-то отечные, начинают засматриваться на свое отражение в мелких лужах. Под первыми лучами солнца застекленные балконы отдаленных высоток вспыхивают ложным блеском глазного протеза.

Толпа, еще недавно, буквально минуту назад сплоченная тяготами железнодорожного быта, стремительно распадается на отдельные компании, образующиеся вокруг таксистов, полицейских и встречающих. На лицах людей, завершающих ритуал путешествия, написано облегчение. Усталые улыбки порхают бабочками моли.

Десятидневная немота (кстати, не такая уж и вымученная) меняет восприятие чужой речи — она кажется мне чем-то избыточным, громким и незнакомым; вызываемые ею ощущения опережают содержащийся в ней смысл, и я не сразу нахожу метафору: речь похожа на тугую струю воды в пустом алюминиевом бидоне.

Время — это расстояние до локомотива, длина состава, и я преодолеваю его сквозь радостные восклицания незнакомых мне персонажей, звуки поцелуев, водовороты смеха, шелуху приветствий, сводки о делах общественных, домашних и семейных... Благословенны будьте, общие места! Между тоской и пошлостью я выберу вторую (в юности выбор был противоположным), и логика тут простая: тоска причиняет страдание, пошлость — всего лишь неудобство, а так как я себя к мазохистам не отношу, то...

Салон машины пропах соленой рыбой и табачным дымом. Водитель — не старый, но состаренный мужик с растертыми глазами и скомканным лицом — с усилием закидывает мою сумку в багажник. «Да, у меня там камни», – мысленно отвечаю я на его немой вопрос. Взглянув на ремень безопасности — засаленный и перекрученный, – сажусь сзади. Дверь закрывается не с первого раза и даже не со второго.

Поехали. Этот глагол мгновенно наполняется шумом и грохотом, чему я, впрочем, только рад. Внешние раздражители — один из способов отвлечься от себя; с медитацией, понятное дело, его не сравнить, но при необходимости и ублюдочные формы релаксации становятся приемлемыми.

Пейзаж банален – настолько, что его можно определить как классический. Способный с одинаковой вероятностью и задавать настроение, и создаваться им, он на этот раз старается хранить нейтралитет и обходится намеками. Бензоколонка, словно перенесенная сюда из американской глубинки, о которой я знаю по кинофильмам. Чахлая трава, растущая не вверх, а вширь, растекающаяся по асфальту кляксами светло-зеленых чернил. Здание торгового центра, похожее на  канцелярский сувенир из тех, которые можно увидеть на столе мелкого чиновника, только многократно увеличенный.     

Еще один метод забвения — память, о чем я уже много раз говорил. И тут же, с лакейской услужливостью, вспоминается фраза Пушкина из его «Истории Петра» о том, что «жены молодых людей, отправляемых за море, надели траур».

Уехать за рубеж значит умереть – заключение, в равной степени верное для большинства россиян как конца XVI столетия, так и начала XXI века, причем «умереть» в данном контексте подразумевает прежде всего аспект физического уничтожения (террористические акты и т.п.).

Граница государства становится рубежом, отделяющим живых от мертвых; минуя ее, перестаешь быть точкой приложения законов материального мира.

Мысль моя продолжает разматывается: страх - не как психологическая реакция, а как культурологический феномен, когда испуг порождается не отдаленностью пункта назначения и подорожными тяготами, а инаковостью языка, обычаев и веры, - такой страх интересен.

Некоторые полагают, что человек тем свободнее, чем он ближе к смерти. Если следовать этой логике, получится, что зек, умирающий от истощения на лесоповале, максимально свободен.

Позволю не согласиться. Наоборот, близость нежеланной смерти как ничто иное возвращает человека к жизни, и движение это зачастую принимает ужасные, биологически детерминированные формы (например, каннибализма времен ленинградской блокады).

И все-таки утверждение «жизнь закабаляет, а смерть освобождает» - верное, надо только правильно разместить частности внутри этой системы координат. Начать нужно с того, что свобода заключается (звучит как противоречие в определениях) не в нарушении границ, но в пересечении оных, а смерть должна быть безопасной, то есть воспринимаемой как настоящая, однако по какой-то причине (чудо?) не ставшая таковой.

Прямое следствие безопасной смерти - животная благодарность. Это чувство необычайно сильное, но недолгое; длительное его воспроизводство потребовало бы колоссального напряжения. Чтобы оставить след, определяющий твое дальнейшее поведение, оно должно сохраниться в деятельности интеллекта, поскольку в умении поддерживать концепты логика проигрывает только страстям.

Наравне с болезнью, путешествие – один из вариантов безопасной смерти. Текст, появившийся вскоре после возвращения и посвященный метаморфозам (географическим - в последнюю очередь), - он с удручающим постоянством становится свидетелем обвинения, хотя пишется исходя из интересов защиты.

Как правило, остаток всегда больше наличного, а сумма того, чего ты не сделал, не увидел и не понял, представлена — в отличие от осуществленных тобой попыток - положительной величиной.

Путешествуя, ты вроде бы обкрадываешь себя. Но в данном случае процесс обеднения  своеобразен — в итоге ты становишься не тотально нищим, а по-иному структурированным. Если Ничто и «больше» Бытия, то уж никак не «богаче». Нейтральная, невнятная ширина сменяется пристрастной глубиной – глубиной нырка, броска, прорыва, - в результате чего ты приближаешься к себе. Этот новый ты – уже другой, и не в таких, как прежде, обстоятельствах. Так, хочешь того или нет, реализуется генеральная стратегия жизни: «потенциально возможно всё». 

Обидно, когда в конце пути понимаешь, что пришел к банальностям - не от них ли ты бежал? Банальность это клише, с которого печатаются впечатления. Новизна, добавляя цвет, звук и объем, создает еще один побег (или germen, то есть «росток, зачаток, семя»), еще одно ответвление, которое будет постоянно напоминать о вторичности – своей и твоей. Возрастающее число отклонений усиливает ощущение ущербности.

Когда из удивления (путешествие) вычитается привычка (повседневность), остается текст. Не в этом ли цель любой поездки? Однако текст, возникающий благодаря разности потенциалов, нужен для выравнивания последних. Иначе говоря, текст есть результат соглашательства. Ведь каким бы он ни был, его неизменно подытоживает присевшая на корточки точка.

 

P.S. А главу о Пушкине я так и не написал...

 

                                                     Петрозаводск – Санкт-Петербург - Астрахань, июнь – декабрь 2015

Комментарии (1)

  1. kuznecik 21 декабря 2016, 12:36 # 0
    Автор вывез из Карелии груз мыслей и камней. Приезжай ещё, и того и другого у нас много.

    Вы должны авторизоваться, чтобы оставлять комментарии.