Выпуск № 1 - выходит с апреля 2016 г.
Рукописи присылать по адресу:
jana.zhemoitelite@gmail.com
Авторизация
/
Регистрация
Литературно-художественный журнал Союза молодых писателей «Северное сияние». Главный редактор: Яна Жемойтелите (при участии Сергея Пупышева)
Вьюга в окне
Сергей Николаев
Вьюга в окне

 

Сергей Анатольевич Николаев родился в 1966 году в Ленинграде. Позже работал на стройках, участвовал в экспедициях на Север, вместе с женой инвалидом-колясочников прошел около тысячи километров по джорогам Северо-Запада, трижды пересек на байдарке Ладожское озеро. Сейчас живет в Ленобласти, в г.Гатчина.

 

* * *

Сердце моё, ты видишь, злая какая, злая

вьюга в окне, посвистывая, метёт!

Можно спрыгнУть с ума, теплоты желая,

и навсегда исчезнуть. А можно, вот,

взять и дождаться счастья, капели, мая.

Руки твои целую, и доживёт,

сердце моё, простая моя молитва

до невозможно далёких, иных времён.

Имя твоё, например, виноделы Крита

станут среди великих других имён

произносить. Но выпей,

                                    выпей покуда спирта,

и закуси, закуси, а чтобы утешил он,

сердце моё, я спою про холмы Тосканы,

про Микеланджело, и про Франческо, и

про флорентийское небо. Прости, пока мы

русской зимы заложники, и в крови

зреет тоска. Эх, бить-колотить стаканы!

И говорить, говорить о нежности и о любви!

 

* * *

Ты помнишь небо в Севастополе,
почти прозрачное в апреле?
Как во дворе окошки хлопали,
скрипели детские качели!
А эти… помнишь… камни белые –
древнее солнечного света –
где носят блузки оробелые
еврейки Ветхого Завета?
Галдит на рынке злое радио,
укропом пахнет и сунели!
А помнишь кофе чёрный в патио
и грека – нет, на самом деле? –
а там автобус в Евпаторию:
морского, синего разора
нам рассказала даль историю!
Короче, кончится нескоро
тот жар таинственный,
                                   лирический,
вино весёлое с коринкой,
пока идём –
                  на тряской нищенской
коляске ты, а я за спинкой!

 

* * *

– Я за тебя, милок, молилась – не болей!..

Тащился пазик запылённый по бетонке:

старухи охали, хихикали девчонки,

тянуло сыростью с некошеных полей.

 

И вдруг подумалось: «Несчастная земля

так от небес недалека, что человеку

нетрудно тронуться, и, в рубище по снегу

ходить, молиться – от села и до села.

 

Всё в мире – Бог! О да! И кажется, нигде

так в это люди не поверят, как в России,

пока черны ступни юродивых босые

и на лице глаза,

                        как звёзды на воде.

 

* * *

Я в нехоженом царстве бабы-яги,
в буреломе, в зарослях таволги,
мятлик долго вертел в зубах.
Бор качался, грибами пах,
и пылала нодья трёхствольная.
Котелок уже закипел, но я
в чай добавил сухой чистяк,
сам себя подбодрил: «Всё так!»

Вот спустился к ручью холодному,
подивился мирту болотному,
и протёр котелок травой:
– Боже мой, спасибо – живой!..

А в ответ в самой чаще сумрачной

крик раздался совы полуночной,

что-то ухнуло, затряслось,

вышел чёрный, огромный лось

и рогами потёрся грозными,

посмотрел глазами тревожными,

и пропал. Только ель тряхнул.

Лес шатнулся, скрипнул, вздохнул.

Я задумался – взгляд к Медведице

покатился, словно по лестнице,

по сосне рукастой – к мирам.

Лес мой, лес,

           деревянный храм!

 

* * *
Ночные тени девственных растений
о чём-то шепчут – дикий разговор.
Трухлявую валежину в костёр
кладу без угрызений и сомнений.

И муравьи бегут по ней от жара,
спасают яйца, падают в огонь.
Ловлю тепло я, вытянув ладонь:
я – неизвестный бог Земного Шара!

Я – чей-то Рок! Испуганные сосны
волнуются о чём-то в темноте.

Что если там, на страшной высоте,

костёр зажёг Миросоздатель грозный?

 

Пылает небо – мучаемся, любим

и мечемся, сгорая, мы, когда

летит в огонь огромная звезда

из космоса непредставимой глуби…

 

Разворошив костра Освенцим дымный,

я оттолкнул валежник муравьиный!..

 

* * *

Жук-дровосек осторожно буравит сухую кору,

с вереска весело дань собирает пчела-хлопотунья.

Сосны, держатели неба, шумят и шумят на юру –

мощно прямые стволы отливают суровой латунью.

 

Господи! Да не оденется сердце моё в чешую!

Да удивит меня чуткая сойка и ласковый майник!

Я и тебя на руках отнесу, моё солнце, к ручью,

термос и яблок пакет положу на засаленный ватник.

 

О, не шути: мол, я стар и случайно лишился ума!

Зыблется ткань Бытия –

                           хороши на припёке о ней разговоры!

Сердце стучит невозвратно, и сосны шумят и шумят,

фабрики воздуха – райского неба прямые опоры.

 

* * *

Коляску в такие глубокие мхи

с тобой закатил, что по самые оси

она провалилась: – Со мной за грехи, –

спросила, – связался?..

– Э, нет, не дождёшьс-с-си,

сначала поесть бы… Я вытащил хлеб,

сложил костерок, но, ах Господи, всхлипы:

– Серёжа, ты просто… ты просто ослеп,

ведь я… я – развалина… – Ну, не взыщи ты,

сейчас ты согреешься… Вместе подсев

к огню, мы чаёк заварили. А дыма

клубы уходили в еловый подсед.

Я думал: «Судьба. И не всё ли едино –

другой-то не будет…». Над лесом вставал

серебряный месяц, раздвинув рогами

тяжёлые тучи, и где-то сова

задумчиво ухала. Искры кругами

взлетали к сосновым вершинам – туда,

откуда глядит одиноко звезда

(я палкой нодью пошевеливал): – Плачешь?

Эх, горе – не горе, беда – не беда,

пока мы – одно. Ну, а как же иначе?..

 

* * *

Как пёрышко

роняет с башни Ньютон,

судьба меня роняет. Я стою

у костерка и думаю: «Запутан

вопрос о смысле». Дятел по стволу

выстукивает звонко, и кислица

белеет под берёзами. А мне,

мне выпало,

                возможно, здесь родиться

лишь потому, что в этой тишине

и музыка слышней, и пенье птичье,

и, поглядев с улыбкой в синеву,

здесь понимаешь Замысла величье

и собственное грубое обличье.

А пёрышко летит, и я живу.

 

* * *
– Жить мудрено!..
– А может быть, мудрёно?..
Вдруг человек, отчаявшись, берёт
верёвочку покрепче из капрона,
но всё же не решается. И вот
весна! Всё зацвело! Уже кислица
белеет под берёзами. Ко мне
жуков и муравьёв простые лица
обращены, когда я на огне,
на прутик насадив, сырую рыбку
туда-сюда верчу. Но разглядят
и на моём лице они улыбку:
«Поешь и ты, строитель и солдат!»

Так я сижу. Невиданные звери
по небу проплывают – восьминог
один из них – и где-то в атмосфере,
не покладая рук, дерзает Бог.
Слышнее птиц внимательное пенье,
и жизнь, как пароходик наплаву,
летит вперёд, вся в музыке и пене.
Не спрашивай, куда!
– Живёшь?..
– Живу!..

 

* * *

Друг – предаст, жена – изменит,

только быстрая вода

русло каменное пенит,

убегая в Никуда.

 

– Пить не хочется!.. – А надо!..

– Жить не хочется!.. – Не сметь!..

Давят сумерки Аккада,

в Пиренеях бродит смерть.

 

Синий снег лежит на ёлках.

Ночь густую шевеля,

в небе светятся осколки

чаши с Божьего стола.

 

То ли Он целует, то ли

в грудь вонзает острый кол.

– Потерпи, – твердит, – от боли

в сердце вырастет глагол!..

 

Комментарии (0)

    Вы должны авторизоваться, чтобы оставлять комментарии.