Выпуск № 1 - выходит с апреля 2016 г.
Рукописи присылать по адресу:
jana.zhemoitelite@gmail.com
Авторизация
/
Регистрация
Литературно-художественный журнал Союза молодых писателей «Северное сияние». Главный редактор: Яна Жемойтелите (при участии Сергея Пупышева)
Все будет словно как в раю
Дмитрий Вересов
Все будет словно как в раю

Дмитрий Анатольевич Вересов – поэт, прозаик, сценарист. Член Карельского Союза писателей с 1996 года. Печатается с 1982 года. После окончания школы служил в армии. Окончил Литературный институт им. Горького в 1991 году. С 1992 по 1997 годы работал в Издательстве ПетрГУ. С 1998 по 2007 – в журнале "Север".

Автор сценариев телевизионных художественных фильмов («Повторение пройденного», к сериалу «Улицы разбитых фонарей», «Морские дьяволы»). Живет в г. Петрозаводске. Лауреат премии «Сампо» Республики Карелия в 2011 году за создание книги стихов «Отступление в осень» и поэтической части фотоальбома «Соловки. Сотворение осени». Заслуженный работник культуры Республики Карелия (2014)

 

*    *    *

Всё будет так, как было там,

где был я молод и небрежен,

где привыкал легко и нежно

к ночным кострам, к чужим местам,

 

все будет словно как в раю,

когда желанья истончатся,

и можно не мечтать о счастье,

а просто, стоя на краю

 

своей печали и судьбы,

смотреть в мерцающее нечто

и знать, что это будет вечно,

и видеть свет… Ах, если бы.

 

 

*    *    *

Одиночество – это отчаянье,

странно быть лишь в беседе с собой,

впрочем, нет, все не так уж печально,

не с собою я ведь, а с судьбой,

 

одиночество – просто как милость,

всё продумать, понять и решить…

Что случилось уже, то случилось,

будем жить, просто медленно жить…

 

 

*    *    *

Можно просто любить, безнадежно и слепо,

так бывает, наверное, только в раю,

там ведь как – тишина, безмятежное небо…

Знаю я, что судьбу, нет, не перекрою.

 

Но остался твой образ, святой и порочный,

неземной и реально земной красоты…

Мы уходим, что делать, все слишком непрочно,

мы уходим и не поджигаем мосты.

ли всё не так,

 

О любви

 

Ты вступаешь в любовь, отступая в печаль,

восхожденье души – как схождение в бездну,

не уста, просто сердце лишь Богу отверзнуть,

и послушное платье спадает с плеча.

 

Ни о чем не жалея, забыть про себя,

бормотать, проклиная, заветное имя,

быть чужим, быть смешным меж друзей и родными…

И над всем этим небо и где-то судьба.

 

*    *   *

Просто бывает, душа твоя ночью заплачет,

это не страшно – достойное свойство души,

сны – это память о будущем, а не иначе,

даже, когда там присутствуют те, кто ушли,

 

есть метафизика сна – высота откровенья…

Черные вороны молча над лесом кружат,

кто-то вскрывает себе обнаженные вены,

кто-то роняет слова в тишину, наугад…

 

 

*    *    *

Ничего необычного – осень сухая, как порох,

просто сквер и над ним облака – как дыханье легки,

и не видно земли – лишь оранжевый шелест и шорох,

это листья под липами густо настолько легли,

 

вот и всё, но присутствие таинства не отпускает,

просто женщина в красном пальто – на последней скамье,

нет, не ждет никого, только смотрит на листья устало…

И ее одиночество эхом мерцает во мне.

 

 

 *     *     *

Только во сне, замирая, во сне, наугад,

вспомнить тебя, только думать во сне, замирая,

встать и проснуться, шагнуть под сплошной звездопад,

жить бы да жить мне, просто дожить бы до края,

просто не помнить, что есть беспечальное зло,

даже не помнить, а быть со своими, не – с ними,

встретить смиренно, достойно, легко и светло

необъяснимую, в общем, чье имя непроизносимо.

 

 

Пейзаж полнолуния

 

Колдовство недосказанного исключенья

и размытость деталей – почти акварель,

то ли стог, то ли ива стоит на коленях,

это облако обликом как Ариэль,

 

сквозь его алебастрово-тонкие перья

тускло светит луна, вся – блаженный обман…

И немеет душа перед властью Просперо,

и вжимается в землю, дрожа, Калибан.

 

 

*     *     *

Всё, что мы называем печалью души,

есть ощущение смертного перед теченьем

времени, путь это тайно дрожит,

то, что тревожит в гордыне, и неизреченно…

 

Каждый себе выбирает осознанно связь

между душою и звездами над головою,

можно быть ниже и выше, грустя и смеясь,

можно быть просто и так безупречно – собою.

 

 

Осень

 

Тихо, как старость, приходит в нелепом пальто,

робко стоит за дверями слезливая осень,

шаркает, кашляет, шепчет неведомо что

и исчезает, как будто и не было вовсе.

 

Только ведь, полуслепая, вернется потом,

входит без стука уже, не снимая галоши,

тычет повсюду клюкою как желтым перстом

и отвергает – не надо – протянутый грошик.

 

Словно всё ищет – сосновый, дубовый ли гроб

или по-своему мир очищает от скверны…

– Это могилка её? – Нет, мой ангел, сугроб.

– Где же могилка её? – Там, на небе, наверно.

 

 

*    *    *

Сидеть в скорлупе безнадежно рассохшейся лодки,

у сонного озера, в буйных кустах бузины,

следить за движением белых небесно-бесплотных

густых облаков, просто быть в эпицентре весны.

 

В любом созерцании есть красота, а движенье

сколь часто – ничто, всё равно всё сойдется в спираль,

вот эта же лодка когда-то была совершенна…

Скользят облака – и звенит синева как хрусталь.

 

 

*     *     *

Закатом немыслимым запад объят,

что больно глазам от простора,

на старом заборе – блестящий плакат,

какие-то выборы скоро…

 

Сколь тщетно всё кроме скользящих огней

и ломаных судеб не стоит,

наполнено небо свободой моей,

свободой, как небо, простою…

 

 

*     *     *

Твое имя – прозрачное легкое  как паутинка,

твое имя –  хрустальное детское как леденец…

Лучше просто придумать, что счастье – в охоте утиной,

в невозможной свободе, в друзьях и в вине, наконец.

 

Осторожно во рту перекатываю твое имя,

смотрит августа ночь золотыми глазами в окно…

Можно взять и твой образ с берёстой сжечь напрочь в камине

и развеять над озером, рощей, рекой, все равно.

 

Можно всё что угодно придумать, отвергнуть на свете,

только имя твое, только образ погибельный твой

не отпустит теперь, я попал в эти легкие сети,

в этот сладкий мучительный плен и пропал с головой.

 

 

*     *     *

Разжимается памяти горсть,

всё со временем кажется свято,

даже та, между рамами вата

и рябины оранжевой гроздь,

 

поцелуй, чуть дыша, наугад –

самый первый в её подворотне,

бедный Брежнев на съезде дремотном,

весь дрожащий под звоном наград,

 

бег по крышам, и драки и боль,

кровь на белом снегу возле школы,

но хранили нас ангелы, что ли,

жаль, что ими отыграна роль…

 

Жаль, что нет больше той чистоты,

графоманства огня золотого,

я боюсь, что однажды с порога

вдруг ослепну во тьме немоты,

 

и мерцания смерти боюсь,

только в памяти я и беспечен,

там, где мнилось, что буду я вечен

как любовь, как Советский Союз.

 

*     *     *

Золото сосен расплавленное на песок

мягко струилось, дымился пейзаж, околдован,

выгнут подковой, был пляж по краям заштрихован

бледно-зеленой осокою наискосок,

 

воздух наполнен был зноем, блаженством, грехом,

остров, где мы лишь вдвоем, соглядатаи рая,

нам бы отхлебывать счастье как с блюдечка, с края,

нет, обжигаясь, мы – разом, единым глотком…

 

Остров все тот же лежит на обочине зла,

медные сосны все те же – из мира иного.

Счастье? Да ладно, давно заржавела подкова,

где ты и как ты – не знаю, и лучше не знать.

 

 

*     *     *

Это память моя шебаршится в ночи беспризорною мышью…

Где-то в семидесятых, в начале, был дворником в нашем дворе

незлобивый блаженный, все звали его не иначе как Мишей,

ему было за сорок, но Мишей он был даже нам, детворе.

 

Миша жил улыбаясь, с дежурною горстью ирисок в кармане,

он любил угощать ими всех просто так невпопад, наугад,

бородатый, лохматый, он дворницкий день начинал очень рано,

как же чист был наш двор, чистый-чистый как мишин младенческий взгляд.

 

Так и помнится – вот он шагает с метлой на плече, как с мушкетом,

мне навстречу, окутанный зноем и падшей с небес синевой…

Но однажды тем самым, последним, тем страшным расплавленным летом

его тело нашли за сараем с проломленною головой.

 

Вроде бы и искали убийцу, но нет, да и как – непонятно

для чего и зачем, и не местный, похоже, конечно же – гость,

только чем поживиться у Миши он мог, ведь что было отнять-то?

Лишь бессмертную душу его и ирисок подтаявшихся горсть…

 

Комментарии (0)

    Вы должны авторизоваться, чтобы оставлять комментарии.