Выпуск № 1 - выходит с апреля 2016 г.
Рукописи присылать по адресу:
jana.zhemoitelite@gmail.com
Авторизация
/
Регистрация
Литературно-художественный журнал Союза молодых писателей «Северное сияние». Главный редактор: Яна Жемойтелите (при участии Сергея Пупышева)
Два рассказа о музыке
Екатерина Ефименко
Два рассказа о музыке

 

 

 

 

Екатерина Ефименко родилась в 1990 году в Петрозаводске. После окончания филологического факультета МГУ им. Ломоносова несколько лет преподавала русский язык в колледже Макалестер (США). Сейчас учится в магистратуре Центрального Европейского Университета в Будапеште. Занимается журналистской и переводческой деятельностью, а также пишет малую прозу. Лауреат литературной премии им. О. Бешенковской (2014 г.). Автор сбрника «В памяти бережно» – Германия: STELLA, 2014.

 

Звучная тишина

 Ноктюрн Тамары Шаверзашвили.

Эти три слова, объявленные со сцены, имели для меня особенное звучание. Я играла его четвертым в программе моего выпускного экзамена в музыкальной школе. Волнующая грузинская мелодия стала необъяснимо любимой и потому самой волнительной частью выступления.

Впрочем, наверное, всему на свете есть своя причина. В моем случае это была моя учительница по фортепиано, страстная и безумно влюбленная в свое дело грузинка. Она не знала никаких границ: ни в эмоциях, ни в музыке, ни в любви. Все это удивительным образом соединилось в ее работе, и именно этому она учила нас, своих детей.

Ни в музыке, ни в жизни она не переносила двух вещей – посредственности и фальши. В ее журнале существовало только две оценки: жирная пятерка с плюсом и не менее упитанная двойка. Для первой на пюпитре всегда был готов красный фломастер, для второй – черный. А из «королевы» и «принцессы» я в считанные секунды превращалась в «чурбан маринованный», как только в моем исполнении недоставало прочувствованности.

Сотни раз после неудавшегося урока я сжимала зубы и портфельчик с нотами и мчалась в женский туалет на втором этаже. Я запиралась в кабинке и рыдала, чтобы никто не видел моих слез. Вытирая туалетной бумагой слезы, я бормотала, что лучше буду мыть туалеты, чем еще раз приду в эту школу…

С шести до четырнадцати лет я провела с моей учительницей больше времени, чем со всеми моими друзьями, вместе взятыми. Она научила меня не просто работать, не просто преодолевать свои слабости и даже боль. Я как сейчас помню ярко-красные пятна на белых клавишах, когда я стерла большой палец в кровь, пытаясь сыграть трель.

Она научила меня упрямству. Повторять миллион раз целую строку только потому, что не удается одна нота. Она показала мне, что в мире нет ничего невозможного для того, кто идет к своей цели. Я уже в пятом-шестом классах играла программу, которую сдают на вступительных экзаменах в музыкальное училище.

Но самым невероятным было то, что она научила меня говорить, она научила меня показывать. Языком и жестами музыки. Мои чувства и мысли, наконец, высвободились, как джин из бутылки, из угловатого, подросткового тела, и расцвели всеми оттенками радуги.

Я видела слезы моей учительницы только два раза в моей жизни и вряд ли смогу когда-нибудь их забыть.

Первый раз был как раз во время того выпускного экзамена. Я сидела перед холодным роялем на ярко освещенной сцене, пытаясь успокоить дрожащие пальцы. Где-то в темноте пустого зрительного зала меня настороженно слушала экзаменационная комиссия в составе трех человек. Но играла я не для них. Я играла для четвертого слушателя, который почти физически ощущал мое каждое движение.

Я играла для нее. В тот момент в целом мире не было ничего важнее, чем эта возможность доказать моей второй маме, что я заслужила ее любовь и ее веру в меня. Мои пальцы дрожали не от холода, а от волнения.

Спускаясь со сцены, я все-таки рискнула взглянуть в ее сторону, чего не позволяла себе на концертах. В ее глазах стояли слезы. Я никогда в жизни не получала такой высокой награды.

Сегодня, спустя почти десять лет, я снова открыла Ноктюрн. Он начинается с долгого, протяжного фа, напоминающего похоронный колокол (Шаверзашвили написала его на смерть своей сестры). Тогда, будучи подростком, я измучилась, пытаясь подобрать единственно верное звучание этой простой, повторяющейся ноты. И каждый раз моя учительница браковала эту фа – слишком легкомысленно, слишком поверхностно.

И вот однажды она попросила меня представить густой, пахучий мед, медленно падающий в чашку. Я закрыла глаза и увидела ароматные до горечи капли, умирающие где-то в звучной глубине человеческой души. Это был тот самый звук. Боль композитора, боль моей учительницы, моя боль.

Сегодня я снова закрываю глаза и пытаюсь представить тяжелые капли звука. Но все, что я слышу, – мой идеально наманикюренный, алый ноготь стучит по гладкой клавише.

Все восемь лет музыкальной школы мне не было дозволено красить ногти. Более того, моя учительница лично проверяла длину ногтей, чтобы при игре они никак не соприкасались с клавиатурой. Разумеется, едва окончив музыкальную школу, я тут же ударилась в буйство лаков для ногтей и экзотических форм. И перестала играть на фортепиано.

Второй раз я видела, как плачет моя учительница, из окна поезда на Москву. В разных краях оставляем мы сердца частицу… –пел репродуктор на платформе. Мне было семнадцать, я была полна радужных мечтаний и волнующих ожиданий. Там впереди меня ждала самостоятельная жизнь, взрослые обязанности и большие соблазны города…

 С того взгляда из пыльного окна старого поезда прошло много лет. Я сменила много городов, домов, работ, друзей и любовников. Но сегодня я сижу перед этим электрическим пианино и понимаю, что мне снова нужен кто-то, кто скажет, что мне представить, чтобы услышать глубину моего сердца. Мне снова нужен кто-то, кто покажет мне, как чувствовать.

Чувствовать взаправду.

 

Liebestod

                                                            

В немецком языке есть слово Liebestod, прямо непереводимое на русский. Буквально – «любовь-смерть» или «смерть в любви». Сценой Liebestod заканчивается опера Вагнера «Тристан и Изольда». Это кульминация и одновременно финал оперы.

… Как всегда после концерта у нее болели кисти рук. Она устало потирала их, рассеянно глядя в зеркало в гримерной. Часто после выступлений она сидела одна в этой захламленной костюмами и старыми смычками комнате и ждала, пока не раздастся аккуратный стук в дверь. Пока не придет муж и не обнимет сзади теплыми руками. Тогда она поднималась и молча натягивала поданное им пальто. Потом они медленно брели через сверкающие огни и небоскребы, через ночные переулки, бары и кафе. Он ни о чем не спрашивал ее в такие моменты, и она очень ценила его за это.

Она всегда надевала на концерт туфли на высоких, тонких шпильках. Чтобы даже дальние тромбоны ее видели. А он все удивлялся, как эта хрупкая, маленькая женщина может управлять целым симфоническим оркестром.

Иногда ему казалось, что бушующее море струн, ударов и лейтмотивов вот-вот поглотит ее. Иногда казалось, будто волна звуков уже накрыла ее с головой. Он готов был вскочить с кресла, бежать к ней, вытащить на берег, защитить, обнять… Мышцы ног и рук были напряжены до предела.  Но она вскидывала тонкие пальцы, и все звуки утихали, журчали у ее ног.

По пятницам у них были собрания дирижеров – обсуждались произведения, распределялись концерты, поднимались проблемы исполнителей. Часто после этих собраний она приходила сама не своя. Злилась, плакала, говорила, что устала доказывать, что женщина-дирижер ничуть не хуже мужчин. Он делал ей кофе и массаж плеч.  И они вместе смотрели вечерние новости...

В тот вечер исполняли пятую симфонию Шостаковича. Крик в коридоре «Пятнадцатиминутная готовность!» словно разбудил ее. Она с трудом оторвалась от пожелтевшей от времени книги.

… Он работал в историческом архиве. И только вчера принес ей письма Шостаковича, которые композитор писал любимой женщине, той, о которой пела его симфония.  Больше сорока писем за несколько недель. Иногда он писал по три письма в день.  Боль, счастье, любовь, невозможность быть вместе – все было смешано в острое аллегро эмоций и ощущений.

… Она оглядела себя в зеркале. Черный брючный костюм делал ее еще стройнее и невесомей. Она провела рукой по книге, снова почувствовав тепло мягкой коричневой обложки. И вышла в коридор, ловя равновесие на высоких каблуках.

Полноватый, лысеющий мужчина, довольно популярный в их городе дирижер, шел ей навстречу. Он улыбнулся, не теряя выражения превосходства на лице, и пожелал удачи: «Good luck, baby!» Она привыкла, что они называли ее «малышкой», вроде бы как в шутку. Но сейчас это было неважно. Потому что все ее существо было уже там, на сцене, в тихом полумраке концертного зала с затаившими дыхание инструментами.

Когда она была десятилетней девочкой и нехотя ходила в музыкальную школу, ее учительница по фортепиано однажды открыла ей секрет успешного исполнения произведений. «Ты должна собрать всех зрителей на кончик мизинца, и заставлять их вдыхать и выдыхать тогда, когда этого захочешь ты».

И она собрала, собрала все взгляды, все вздохи и шелесты, все ожидания и страхи. Собрала в один маленьких женский кулачок. И рассыпала миллионами звонов и ударов, слез и смеха, испанских танцев и бальных мелодий, военных маршей и деревенских песен. Она бросалась в бой с тромбонами, пряла тонкую снежную нить с арфами, пронзительно пела с виолончелями и скрипками. Она чувствовала себя всесильным магом.

 И ей казалось, что Кармен – это она. Та Кармен, что сидела по доносу в тюрьме, чувствуя, что никогда не простит предательства любимого человека. Та Кармен,  которой было проще уехать прямиком в гражданскую войну, чем слышать от него «Вот видите, как хорошо, что Вы не вышли за меня замуж». Та Кармен, что продолжала любить его. Та Кармен, которую продолжал любить он.

… Она рвалась домой, рвала открытки от него, молча сверлила остановившимся взглядом серую стену с зарешеченным окном и понимала, что в смерти нет ничего особенного…

Еле слышно таяли в воздухе последние отголоски литавр. На спину обрушилась волна аплодисментов. Музыканты  устало и привычно улыбались. Она подняла первую скрипку, флейту, арфу… Повернула пылающее лицо к огромной зрительной яме. Нашла глазами мужа и наткнулась на знакомую поддержку в его глазах. Рядом сидела свекровь и вязала спицами.

 … Привычно болели кисти рук. Ей было 29 лет – смешной возраст для дирижера. Ей казалось, она уже знает, что такое любовь и смерть.

 

2013 – 2014

 

 

 

 

Комментарии (0)

    Вы должны авторизоваться, чтобы оставлять комментарии.