Выпуск № 1 - выходит с апреля 2016 г.
Рукописи присылать по адресу:
jana.zhemoitelite@gmail.com
Авторизация
/
Регистрация
Литературно-художественный журнал Союза молодых писателей «Северное сияние». Главный редактор: Яна Жемойтелите (при участии Сергея Пупышева)
Мама и Моцарт
Яна Жемойтелите
Мама и Моцарт

 

Яна Жемойтелите родилась в Петрозавосдке в 1965 году. Окончила Петрозавосдкий госуниверситет по специальности "финский язык и литература". Работала преподавателем финского, переводчиком, зам.директора Национального театра, зав.отделом прозы и главным редактором журнала "Север", библиотекарем. Писатель, поэт, драматург.

 

– Так она им кем приходится? – директор кладбища, с виду обычная тетка в коричневой курточке, зябко ежится возле наших старых могил.

– Женой и невесткой, – отвечаю я.

– А вам они кто?

– Папа и бабушка.

– Тогда вас мы в любую могилу можем захоронить, выбирайте, – любезно предлагает директор. – А вот ее – нет.

– Это почему?

– Потому что она им не кровный родственник, а вы кровный.

– Ну и  что?

– Не положено, – отвечает за директора парень в камуфляжной фуфайке.

– Санитарно-гигиенические нормы не позволяют, – уточняет директор.

Какие к черту нормы? Это юмор такой на кладбище? Хотя директора тоже можно понять: на кладбище работать не сахар, каждый день горе, похороны, нужно как-то отстраняться. И все-таки почему маму нельзя подзахоронить к папе и бабе Стефе, а меня можно? Папа умер вообще сорок шесть лет назад. Наверняка гроб в землю врос, вглубь ушел, если от него что осталось. Это сейчас покойники свеженькие лежат от обилия консервантов в пище, а прежде двадцать лет – и все.

С трудом, но все же мы договариваемся, что маму похоронят не поверх, а посередине между папой и бабушкой. Гроб едва-едва между старых могил влезет. Место было рассчитано на троих с самого начала, однако папу и бабу Стефу уложили слишком широко, даже шикарно по нынешним временам. Теперь так не хоронят.

«Вот и хорошо, – повторяю я про себя. – Вот и хорошо. Они втроем в одной квартире жили, и теперь навечно поселятся вместе. Вот и хорошо…»

– Тогда вам придется старые памятники снести и место заранее расчистить. Мы можем вам помочь, – парень в камуфляжной фуфайке называет цену.

– Нет, спасибо. Мы сами.

– И сразу позвоните, как снесете, мы придем могилу выкопать.

Он слегка разочарован ситуацией, потому что на разорении памятников можно было еще заработать.

Потом мы все вместе бредем через кладбище к конторе, чтобы оформить бумаги. Мне сейчас главное – заниматься каким-то конкретным неотложным делом. Тогда размывается смысл происходящего, что это я хороню свою маму. Тогда это вообще можно как-то пережить.

– Вам котят случайно не нужно? – говорит парень в фуфайке.

– Каких котят?

– Да вот у нас кошка случайно родила. Хорошие котята, чего.

Котята возятся под крыльцом кладбищенской конторы. Их много, и все раскрашены чрезвычайно причудливо, в неповторимой манере. Какой же мастер любовно нанес полосочки и пятнышки на их шкурки? Бог? Ему что, больше нечем заняться? Но тогда кто?

– Нет, спасибо, – говорю я. – Своих девать некуда.

Истинно – лучше отдавать, чем брать.

 

Нельзя сказать, чтобы мама в Бога не верила. Она родилась еще до войны на станции Кочкома, и баба Настя, будучи лицом относительно зажиточным, поэтому чуждым советской власти, крестила ее в местной церкви. Рассказывают, что, как только батюшка взял маму на руки, она тут же на него написала, и баба Настя по этому поводу долго сокрушалась, а поп только отшучивался: «Святая водица»… Потом была война и во время войны – учеба в кочкомской школе, а после войны петрозаводское музучилище, в которое мама отправилась в четырнадцать лет, окончив семь классов. Но когда и при каких обстоятельствах мама успела полюбить классическую музыку? Где она могла ее слышать? Разве что по радио, да именно: «А теперь передаем концерт классической музыки». Великое все-таки изобретение – это радио. Не хочешь, а слушаешь – фонит себе целый день. Так, глядишь, и приобщишься.

Я не шучу. Когда простые люди смогли услышать Моцарта? Только когда в их деревню пришло радио, а вместе с ним – подлинная красота, гармония сфер, обитавшая до того времени в запечном раю, истинном бытии, недоступном будничному уху и глазу. То есть там, где потом скрывался Бог, изгнанный советской властью из прочих сфер быта и сельскохозяйственного производства. Иконка Николая Угодника у бабы Настя была, правда, не в Красном углу, а в укромном  месте, припрятанная от греха подальше. Поэтому совершенно очевидно, что к маме Бог постучался не через иконку, а через Моцарта, и она поехала за ним далеко-далеко, в инобытие – Петрозаводск. Деревянный, разбитый войной, но все же – город, который, извините, «мог вывести на широкую дорогу». Примерно так написала баба Настя на обороте фото, присланного из Кочкомы: «Клавушка, ты вышла на широкую дорогу и иди по ней, никуда не сворачивая». Правда, это она не сама написала – баба Настя так и осталась неграмотной. Это я все время что-то пишу, тайно надеясь до кого-нибудь достучаться, а за бабу Настю наверняка писала учительница или в сельсовете помогли. Уж больно казенная эта фраза про широкую дорогу.  

Тогда, в 1946 году, мама сказала бабушке, что едет поступать на медсестру. Медики в селе всегда были в почете, и от голода помереть им бы никто не дал – то свежими яйцами угостят, то творожком. Однако на самом деле мама поехала поступать на артистку, как она думала, в музучилище, в котором обитали Бетховен и Моцарт. И вот взяла Клава Костина дерматиновый саквояж, каковой хранился в доме наверняка еще с дореволюционных времен, потому что уже тогда он был слегка ободранный, однако стильный. Что могло поместиться в такой саквояж? Да прилично. Кое-какая сменная одежка, пяток вареных яиц и прочая снедь, выращенная в кочкомском хозяйстве. Саквояж вообще вместительная штука, я в этом не так давно убедилась сама, внутреннее пространство в нем каким-то образом при необходимости расширяется, а главное, поклажа доедет в пункт назначения в целости и сохранности, не побьется, не поломается…

Каким образом Клава Костина нашла музучилище в чужом, огромном для нее городе? Наверное, подсказали добрые люди. Народ на улицах тогда был любезный. На прослушивании мама спела «По муромской дорожке», любимую песню бабы Насти, потом ее попросили взять несколько нот… Меня, конечно, удивляет, что девочку из деревни, которая никогда и пианино не видела, приняли на дирижерско-хоровое отделение, но иногда очень большое желание перевешивает все остальные причины. Это был первый послевоенный набор. Вместе с детьми учились вернувшиеся с войны мужики. Особо-то детям не досаждали, однако частенько «стреляли» на водку копейки, которые передавала баба Настя – что там она могла прислать, – да еще, бывало, сжирали подчистую все, что присылали из Кочкомы. В общежитии царил дух коммуны, иначе-то как?..

А так, что над неустройством и откровенной мерзостью быта и человеческих отношений витал Моцарт. Живой, он был доступнее Бога, потому что Бог таится и только изредка проявляет себя в виде знаков и образов, которые еще нужно уметь прочесть и истолковать, а Вольфганг Амадей открывается даже тому, кто не желает слушать, и за двести лет со дня физической смерти с ним ну совершенно ничего не случилось. Какая в конце концов разница, жив Моцарт или давно умер, если ангельская его музыка исполнена и поныне той фантастической животворящей силы, присущей одному Господу. Был ли Моцарт человеком? Вряд ли. Или было два Моцарта в одном теле. Это возможно, ведь плоть обманчива. Один Моцарт умер от яда или чумы, а второй – освободился и воспарил, перетек в собственную музыку и продолжил жить в лучистом, рассеянном теле, сотканном из фантастических созвучий. Рассказывают, что более всего прочего, почти до конвульсий, маленький Моцарт боялся звука трубы. Не слышал ли он в протяжных звуках голос грядущего Апокалипсиса и не призван ли был очистить мир от скверны? Может быть, мир потому и существует до сих пор, что есть музыка Моцарта?

Мама обходила церковь за три версты еще в студенческие годы. Верить в Бога тогда было запрещено, потому что человек произошел от обезьяны. Одну девочку даже публично исключили из комсомола, а потом и из училища, потому что она считала иначе. Но как можно было одновременно слушать Моцарта и верить в обезьяну? И неужели Вольфгант Амадей один не доказывал наличие божественной искры в совершеннейшем из творений, совершеннейшем – по крайней мере по замыслу,  если не по естеству. Человек мог произойти даже от свиньи – они не менее интеллектуальны, нежели обезьяны и даже некоторые люди, – но искра-то все равно есть! По крайней мере в некоторых людях. И именно из нее растет Моцарт. Потому что Моцарт – это не высшая нервная деятельность, как учит наука, а чистое откровение, равнодоступное всем языцам.

Маме это откровение явилось в детстве через черную тарелку радио, ту самую, которая объявила начало и  конец войны. Я, честно говоря, не помню, какое было в Кочкоме радио уже при моей жизни, когда меня в самом конце шестидесятых привезли туда на лето к бабе Насте. Наверное, было какое-то, на станции-то уж точно. Кочкомских котят помню хорошо, хотя и не должна бы, потому что мне всего три года от роду было, кошка у бабушки как раз родила таких полосатеньких. Играть с ними приходил соседский мальчик, который еще за обеденным столом рисовал фашистов. То есть сперва он рисовал, как Гитлер ведет фрицев в бой: «Вперед, мои немцы, мы победим», а потом – как по ним бьет наша артиллерия… Когда пришла пора уезжать, я каким-то образом поняла, что больше никогда уже не буду рисовать войну с этим мальчиком, что мы расстанемся навсегда, и плакала, укрывшись на печке, почему-то уже тогда зная, что это немного постыдная тайна. Поэтому я сказала, что мне жалко расставаться с котятами. А мама рассмеялась: «На следующий год Муська еще родит…»

На следующий год умер папа, и мы больше не поехали в Кочкому.

И вот теперь я думаю, зачем мне показали этих котят на кладбище. Может быть, они означают, что жизнь непрерывна, что она постоянно возобновляется, возвращаясь к истоку…

 

 

– Постойте, мы же их могилу разоряем! – я пытаюсь остановить Сергея, Виталика и Даньку, которые уже выкорчевывают ломами могильные памятники папы и бабы Стефы.

Из четверых разорителей папа и бабушка была знакомы только со мной. Виталик – это мой муж, Данька – сын, а Сергей – наш друг, который помогает с похоронами. Все они появились в моей жизни через много лет после  смерти папы и бабы Стефы, поэтому для покойных – незнакомые мужики с ломами, покусившееся на их последнее пристанище.

– Да, надо помянуть, – Сергей достает из пакета бутылку водки, которая в его кряжистой руке выглядит «мерзавчиком», разливает по стаканам.

– Папа, бабушка, мы не разоряем вашу могилу, – говорю я, – мы к вам скоро маму подселим.

И в этот момент я так чувствую, что говорю именно то, что нужно и что меня слышат, потому что некое напряжение, до сих пор витавшее в воздухе, подобное немому вопросу, рассеивается. А может, просто глоток водки проясняет сознание, и некоторые вещи становятся до прозрачного очевидны.

Закусываем маринованными огурчиками, которые прихватил на кладбище запасливый Сергей. Пока огурчик хрустит на зубах, я думаю, что к лету нужно будет заказать общий памятник, на котором оставить пустую строку – быть может, это место для меня…

– Да тут работы на пятнадцать минут, – говорит Сергей, ловко сковыривая памятник ломом, как гнилой зуб.

Действительно, то, что казалось незыблемым и установленным навсегда, рассыпается под  напором лома, как домик из детских кубиков. У меня в детстве были такие разноцветные пластмассовые. Из них я не только строила домики, еще играла в магазин. Красные кубики были колбасой, а зеленые – огурцами. Что огурцы были кубическими – ну так это же понарошку.

Вот и сейчас меня не покидает ощущение, что все это происходит либо понарошку, либо в кино. Мне показывают кино о том, как мама умерла и мы расчищаем место под ее могилу. Потому что этого просто не может быть! Ведь мама была всегда. Еще до меня, до сотворения моего мира, а это значит, что она и будет всегда.

 

 

Однажды мама вырвала меня из лап смерти. То есть я умерла уже внутри нее, еще до появления на свет. Роды начались девятого мая, а через двое суток мама родила мертвую девочку. Ей так сказали, что девочка мертвая. И тогда мама закричала от ужаса и отчаяния, потому что этого просто не могло быть. И этот ее крик заставил меня вернуться. Я очнулась и заплакала, обозначив свое присутствие в жизни.

К рождению детей почему-то относятся как к производству, а ведь оно всегда мистериально. Душа воплощается, чтобы что-то понять. Но вот я так до сих пор и не понимаю, что же я такое должна понять и какой смысл в том, чтобы долго учиться, потом выполнять какую-то работу только ради пропитания, растить детей, которых ожидает то же самое и ничего кроме, а потом просто умереть. Если в этом нет второго, тайного, смысла, то в этом или нет вообще никакого смысла, или он действительно лежит за пределами бытия. В этом я, конечно, повторяю Витгенштейна, однако он абсолютно прав. В Моцарте одном, возможно, больше смысла, нежели во всех церковных проповедях вместе, а Моцарт как раз нисходит из-за пределов бытия, возвращая миру утраченную гармонию.

В том маленьком мирке, в котором обитала мама, гармонии было мало. Более того, в нем присутствовало удивительное свойство – неспособность получать удовольствие сегодня. Надо было обязательно отложить, повременить, подождать до лучших времен, чтобы наконец надеть новое платье или брызнуть за ухо французскими духами. Ковры, за которыми мама простаивала огромные очереди, столь бездумно проматывая драгоценное время собственной жизни, так и пролежали свернутыми под стенкой в ожидании того самого дня, когда их можно будет наконец расстелить. Какого дня, мама? Платья провисели в шкафу, не надеванные ни разу просто по известному кочкомскому принципу «береги – не носи», настоянному на вековой бедности и крестьянской прижимистости.  И, несмотря на то, что деревенская цивилизация многими сейчас воспринимается с умилением, все же присутствовало много темноты, не в смысле первородной тьмы, хотя и ее было в избытке, но в смысле дремучести, когда если что-то было хорошо, то это обязательно плохо. Потому что если ты собираешься сделать что-то себе в удовольствие, то непременно последует расплата. Нарядное платье наденешь – позавидуют, из красивой чашки будешь пить – разобьешь, колечко купишь – украдут. И поводов для чистой радости практически не остается. Может быть, на языке науки это состояние называется «ангедония», однако ею в той или иной степени страдали все мои кочкомские родственники. А ведь при этом они обладали редкой природной красотой, которой как будто стеснялись. Мама до старости сохранила густые длинные волосы и собственные зубы. Наверное, любой ребенок считает, что его мама самая красивая. Но у меня в самом деле была самая красивая мама.

Однако насчет себя из детства я вынесла твердое убеждение, что я замухрышка и непроходимая бездарь. Потому что из моих одноклассниц Ира писала сочинения гораздо лучше меня и преуспевала в английском, Наташа вообще была почти отличницей и еще занималась гимнастикой, Света играла на скрипке, и ее однажды даже похвалили в газете, а я оставалась серой мышкой, которая училась ровно по всем предметам, однако выдающихся способностей не проявляла. Особенно туго давалась мне математика. Хотя в табеле и стояла честно заработанная «четверка», мама по этому поводу устраивала настоящие сцены, подоплека которых, честно говоря, стала понятна мне только годы спустя. «Что же ты сложные предметы  знаешь на пять, а простые – на четыре? Люди скажут, что у меня бездарная дочь!» Почему вдруг математика была предметом простым? Все эти квадратные корни, логарифмы, отрицательные числа и десятые степени… Я-то наивно думала, что абстракции, недоступные скудному моему умишке, действительно существуют в реальности. Не знаю точно где, но они есть в каком-то особом математическом пространстве. И только совсем недавно, окончив аспирантуру по философии, я поняла, что этого ничего просто не существует. То есть я даже не сама это поняла, а мне рассказали, что в природе нет не только квадратного корня из минус единицы, но и много чего другого, над чем я в школьные годы пролила реки слез.

В школе я вообще много плакала от сознания собственной ущербности. Тех же ошибок в диктантах и сочинениях, которые я делала по невнимательности, и мне за это влетало. Делать ошибки вообще свойственно людям, но я тогда этого не знала и думала, что ошибки делают только откровенные неучи. Однако самым ужасным было то, что я оказалась абсолютно глухой к музыке, и худшие воспоминания детства – это, пожалуй, обучение игре на фортепиано. Деньги и нервы, брошенные в костер маминого тщеславия, «чтобы никто не сказал, что у меня бездарная дочь». В довершение картины я еще носила очки, а по деревенским понятиям  очкарик считался почти инвалидом. Отсюда мне сперва следовало выйти замуж, а уже потом уже надевать очки. Когда наконец появились контактные линзы, тетя Маша, старшая мамина сестра, убеждала меня: «Ты дома-то линзы береги, не носи. Только при чужих надевай…» Теперь я знаю, что они говорили так из любви ко мне.

Любовь вообще иногда выражается очень странно.

Итак, музыка долго оставалась для меня закрытой зоной, я не могла уловить ни такта, ни самой простой мелодии. Но вот однажды, в ранней юности, когда я почти уже спала, именно на этой зыбкой  границе между явью и сном мне явилась огромная, фантастическая мелодия. Я присела в постели, полагая сперва, что где-то играет радио, однако музыка звучала отовсюду, исходила от стен, лилась с потолка и из-под кровати. Я поднялась, прислушалась, заткнула уши – музыка не прекращалась. Неизвестная мелодия жила внутри меня и снаружи одновременно. Чудесная неземная музыка пропитывала насквозь пространство комнаты с убогенькой мебелью, и мне представились огромный теплый ветер, играющий темной листвой в дубовой роще где-нибудь очень далеко, не у нас, а в благодатном краю посреди яркого лета, пара черных лошадей, запряженных в легкую повозку, бегущую мимо сочных лугов... С тех пор оркестровая музыка для меня –  это всегда ветер в кронах, звуки фортепиано – дождевые капли, барабанящие по жестяной крыше, труба – голос одиночества на фоне пронзительно чистого неба… И я поняла, что не слышу музыку именно потому, что я ее вижу. Музыка – это свободно текущие образы, бесконечная цепь фантастических видений. Она открывалась мне еще несколько раз в ранней юности, на границе яви и сна, но я сама не могу воспроизвести ни такта из тех мелодий, протекавших сквозь мое сонное сознание. Или может быть так, что музыка сфер постоянно присутствует в эфире, но мы не слышим ее за обыденностью, как не слышим радиостанций, не настроив приемник на нужную волну. И все же я знаю, что над мелочной суетой и копошением всегда витает эта всеобъемлющая нечеловеческая музыка.

У нас дома музыка пряталась в пианино. Оно стоит в гостиной и сейчас, я не собираюсь его продавать, потому что в нем хранятся звуки, оживавшие под мамиными пальцами – в те времена, когда она еще играла на пианино. А так было не всегда. То есть сначала было так, что мама дома играла на пианино, а потом на звуки живой музыки стали жаловаться соседи, всякий раз звонили по телефону: «Кто это у вас тренькает?», стучали шваброй в потолок, то есть к нам в пол и т.д. Впрочем, это были не просто соседи по подъезду, а совокупный мещанский мирок, застигнутый классикой врасплох за некоторыми простейшими жизнеотправлениями и занятый поддержанием порядка в это простейшей жизни. Чем помешала им мамина музыка? Вероятно, если внутри человека царит дисгармония, Моцарт его по-настоящему ранит, потому что звучит страшным диссонансом, буквально режет грудь по живому. Однако диссонансен не Моцарт, а внутренний мирок обывателя, занятого приготовлением макарон по-флотски. И тут вдруг ему говорят… Что говорят? Конечно, Моцарт не говорит буквально, но передает некоторую информацию о небесах хрустальной чистоты. Оторвись ты от макарон, посмотри в небо. Однако сосед смотрит в потолок и колотит по нему шваброй: «Кто это у вас тренькает?»

Может быть, именно тогда и проросло зернышко маминой болезни, которая в старости разрушила ее разум. У мамы отняли живую музыку, то есть саму возможность производить эту музыку, творчество – оно единственно позволяет человеку жить без оглядки на окружающих, некоторое их «мнение», которое выражается губами, стянутыми в куриную гузку, или штрих-код, как говорят нынче. Есть такая известная мина, когда поджимают губы и проходят сторонкой, едва кивнув, потому что кто-то наверху «тренькает», нарушая их домашний покой. Кипы нотных тетрадей с переписанными от руки партитурами покрылись пылью, засунутые подальше от глаз. И мама все повторяла: «Когда-нибудь мы с тобой сходим на симфонический концерт…», а я знала, что мы никогда не сходим, потому что это – удовольствие, которое не может случиться сегодня. Потому что сегодня в свою очередь нельзя достать из шкафа нарядное платье, сделать прическу и брызнуть за ухо французскими духами. Все это состоится, когда наступит полное и окончательное завтра, коммунизм, который никогда не наступит… Да что говорить!

Человек не замечает за собой, как медленно угасает его разум и разрушается память. Он начинает одеваться кое-как, в старенькие лохмотья, дома в углах поселяется мохнатая пыль, из ванной исчезает зубная щетка, а вместо полотенца появляется какая-то рваная дрянь, счета за квартиру оказываются неоплаченными месяцами... Внезапно я обнаружила, что мама уже не отличает квитанции за воду и отопление от обычных рекламных объявлений, причем сто рублей так и остаются для нее в советском исчислении, то есть составляют почти что целую зарплату… Она начала экономить воду, электричество и все, что только можно сэкономить и все приставала ко мне: «Напиши в газету, чтобы опять сделали все расчеты на одной бумажке». Та, прежняя, знакомая ей жизнь растаяла без следа, а она все пыталась задержаться  в ней. Да, собственно, и тогда, в мои школьные годы мама постоянно просила меня, чтобы я заполняла  всякие квитанции на оплату, и я так полагала, что она нарочно подсовывает их мне, чтобы я лишний раз поупражнялась в математике, этом «легком» предмете, который для меня был слишком сложным. И вот однажды я мимоходом, без задней мысли, сказала, что что-то там можно подсчитать только в столбик. «Как это?» – удивилась мама. «Ну в столбик же, обыкновенно». Однако мама все равно не понимала. «Я только арифметику проходила в младших классах, – наконец призналась она. – А потом у нас учителя математики не было…»

О Господи! Так вот оно что! Моя бедная красивая мама просто-напросто не научилась считать! Ни умножать, ни складывать в столбик. Именно поэтому она думала, что математика – это просто. Десять плюс два. Триста минус двести пятьдесят. Что тут сложного-то? И чего тогда стоят мои школьные слезы? Эх, мама, мама…

Хотя, если разобраться, зачем музыканту уметь считать? Да и не музыканту тоже по большому счету. Для спасения души умение складывать в столбик не имеет абсолютно никакого значения.

 

 

И вот я собираю маму  на кладбище. «Какую кофточку наденем, мам?» – спрашиваю я вслух, потому что мама все еще не ушла, она  находится  где-то рядом. Считается, что душа сразу после смерти совершает паломничество к святым местах, летит в Иерусалим к гробу Господню. Однако мама едва ли знала про Иерусалим, святым местом для нее была собственная квартира, в которой прошли пятьдесят с лишним лет. И даже замуж она больше не вышла, овдовев в тридцать шесть, чтобы не делиться ни с кем этим сокровищем советского времени – «сталинкой» в центре города. «Вдруг я умру, – говорила она мне маленькой трагическим голосом, – а ты останешься в квартире с чужим человеком. А он приведет другую тетю и выгонит тебя…» И я, заранее переживая самый страшный сценарий развития событий, думала: пусть лучше так будет всегда, что мы только вдвоем с мамой и больше ни с кем…

Последние полгода у мамы жил Данька. Потому что ее уже нельзя было оставлять одну. Она могла налить на сковородку уайт-спирит вместо растительного масла. Однажды так и случилось. Слава богу, не успела включить конфорку… Вдобавок к ней повадились продавцы ненужных товаров, и квартира, и без того исполненная старых и новых вещей, почти перетекла через край, коробки чуть не выпадали с балкона, а мама на мой призыв избавиться от лишнего отвечала даже с некоторой гордостью: «Вот начнется война…» – в том смысле, что мы еще будем ей благодарны. Данька переехал к маме вместе с компьютером, и ему едва удалось протоптать тропу от двери к столу…

Вещи – отдельная тема. Советские люди цеплялись за них, потому что их, во-первых, попросту не было, а, во-вторых, должны же были каким-то образом реализовываться эстетические потребности. Эпоха социализма была вообще глубоко антиэстетична. Кварталы типовых новостроек навевали откровенное уныние, потому что если даже человек отрицает Бога, тяга к чему-то прекрасному все равно остается. Раз уж говорят, что архитектура – это застывшая музыка, как же тогда звучат блочные кварталы времен развитого социализма? Человек ведь – существо избыточное, ему недостаточно просто укрыться где-то от холода и дождя, и далеко не все равно, чем попросту прикрыть срам. Он хочет одеваться красиво и жить в уютном жилище.

Откуда во времена социализма бралась новая мебель, этого я, честное слово, не знаю. Уж точно не из магазина. Она переходила по наследству или покупалась с рук. Однако один раз в жизни мама все-таки купила целый мебельный гарнитур. Это произошло по случаю продажи дома в Кочкоме. Были деньги, и их нужно было во что-нибудь вложить. А мамина подруга Римма имела блат практически во всех сферах труда и быта, уж я не знаю, почему. Муж у нее был простой строитель, а сама она работала в педучилище. Однако именно тетя Римма помогла маме купить, пардон, достать – тогда употребляли именно это слово – чешский мебельный гарнитур, который и по сей день составляет в маминой квартире основную обстановку, и я против него ничего не имею, меня только удивляет, как одно перетекает в другое. Мебель – это родовое гнездо в Кочкоме, а ковры и хрусталь, в обилие доставшиеся мне в наследство, – это мамин овеществленный труд плюс время ее жизни, проведенное в бесконечных очередях. Сколько лет в совокупности она простояла в очереди? Стояли за всем – за мылом, стиральным порошком, дубленками, колбасой, мясом, молочными продуктами. Сперва к прилавку, потом в кассу и опять к прилавку. Однажды в студенческие годы я зашла в магазин незадолго до закрытия, а там в металлических ячейках спокойно стояли бутылки с молоком и кефиром. И почему-то народу в магазине почти что не было. И я удивилась до того, что сперва даже не поверила глазам: это, что ли, у нас происходит? На планете Земля?..

«…Какие туфли мы с тобой наденем, мам?» – я перевожу дух и тут же слышу ее немой вопрос: «А куда мы собираемся, Яночка?» – «На кладбище, мама, на кладбище». Она молчит, не желая понимать, что умерла. А я знаю, что мне сейчас нельзя плакать, потому что собрать маму на кладбище – это работа, которую рано или поздно мне все равно предстояло бы выполнить. Я выбираю для нее удобные туфли на танкетке из числа тех, которые она так ни разу и ни надела в ожидании лучшего дня. Черную кофточку с рюшами, ее любимые вельветовые брюки, черные капроновые носки с оборочками – так хорошо она уже давно не одевалась при жизни. И гроб мы заказали ей красивый, из полированного дерева – доллары поменяли из заветного конвертика, она еще с девяностых хранила доллары, не зная, на что их потратить. Наконец пригодились. Мамин гроб похож на пианино, которое стоит в большой комнате. Вернее теперь мне представляется наоборот, что это мамино пианино похоже на гроб, но я все равно не хочу от него избавляться.

Я сама примеряю мамины вещи, которые она берегла для меня, надеясь, что моя жизнь будет удачнее, чем ее. Пальто давно вышли из моды, а шубы мне великоваты, потому что мама в кости была пошире меня… Я веду себя, как маленькая девочка, которая примеряет мамины наряды, когда мама ненадолго куда-то вышла. Ну да, я же не видела маму мертвой, поэтому мне так именно и кажется, что она просто куда-то вышла. В раннем детстве, когда мама отлучалась из дома по делам, я прижималась к ее халатику в горошек, который висел на крючке за дверью, и так уговаривала себя, что ведь это не навсегда, надо только немного подождать, и мама вернется. И вот теперь я точно так же прижимаюсь к ее пальто, которое висит в коридоре…

Она никогда не выбрасывала свои волосы. Соберет с расчески – и в общий клубок. Так поступали в Кочкоме. Считалось, что волосы нельзя выбрасывать, потому что они – часть человека. Не знаю, что уж комкомские делали с ними потом, а у мамы все ящики  оказались забиты клубками ее волос. И мне таки пришлось их выбросить, кроме одного. Потому что действительно часть мамы, ее ДНК. И по этому клубку волос ее можно будет когда-нибудь клонировать, даже скоро, ведь прогресс так и прет вперед. Мама родилась при свете керосиновой лампы, и пианино увидела впервые в 14 лет. Научно-технические прогресс принес в Кочкому разве что радио. А ушла она, когда люди уже успели слетать в космос и увидеть, что Бога там нет, зато вот Кочкома из космоса очень даже хорошо видна, солидная точка… А впрочем, все это уже не имеет отношения к Моцарту. Или имеет? Потому что, слетав в космос и клонировав несколько кошек, сам человек хоть не продвинулся ни на йоту вперед по пути собственной эволюции, если таковая и существует. Случайно услышав Моцарта, он разве что спросит: «Кто это там тренькает?», ведь Моцарт посмел нарушить его глубокий послеобеденный сон…

И еще: Циолковский придумал ракеты только для того, чтобы расселить в космосе воскрешенное человечество. То есть это и есть русская идея – воскрешение предков как наше общее дело. В Кочкоме априорно знали об этом, что ли? Поэтому заранее и собирали волосы? С тех пор, однако, ничего принципиально нового не придумано – ракеты взлетали и взлетают благодаря реактивной тяге. При сжигании горючего выделяются газы, которые расширяются во все стороны, но только в одну распространяются беспрепятственно, что и создает отдачу. Идея реактивной тяги давно себя исчерпала, однако ничего нового не родилось потому, что нет и другой равно сумасшедшей идеи. Я говорю про воскрешение предков.

 

А мне все снится, что мама ездит в маршрутке по городу, не понимая, где же ее остановка. И это означает, что душа ее, выскользнув из тела, так и не может успокоиться и все мечется в профанном пространстве, не желая расставаться со мной.

 

Тем временем я сижу в кафе «Кухня» недалеко от родного дома  в ожидании давно назначенной встречи, которая не имеет отношения к делу, но которую нельзя отменить. На мне мамино пальто и ботинки. То и другое слегка великовато, однако теперь мне придется все это носить, равно, как и мамины бриллианты, потому что все это она берегла для меня. Откуда у мамы бриллианты? Она же работала во Дворце пионеров руководителем детского ансамбля. А вот – отказывала себе во всем, откладывала с каждой зарплаты. Однако и сейчас на общем фоне нашей скудной жизни бриллианты носить как-то неприлично, но если все это – включая бриллианты – теперь сделается ненужным, тогда мамины усилия потеряют всякий смысл. Впрочем, мама изначально хотела для меня иной жизни, нежели та, что уже состоялась.

Мимоходом наблюдаю за девушкой, которая расхаживает по залу с сотовым телефоном. Длинные волосы, очки, брючки в обтяжку, темный свитерок... Как будто это  я тридцать лет назад. Тогда на месте «Кухни» была кофейня, в которой еще продавали пирожные – только там во всем нашем городе, и мы с подругой ходили в эту кофейню специально поесть пирожных. Было у нас такое развлечение, а других развлечений  было мало. У меня тогда уже случалась одежка из Финляндии, то есть я старалась одеваться не по-советски, хотя сейчас понимаю, что финны одеваются плохо, но тогда были модны мешковатые штаны-бананы, да и вообще я была очень худенькой, поэтому на мне любая одежда сидела мешковато... Сейчас молодежь, которая тусуется в этом кафе, одеждой не отличается от финнов или французов, которые  как раз одеваются хуже, чем наши люди. Но вот я так смотрю на эту девушку и думаю, как же мне тогда хотелось слинять отсюда в Финляндию. Суоми представлялась настоящим раем. Мне казалось, что финны гораздо умнее, чем мы, раз уж умеют жить лучше.

Вообще, это была мамина идея – чтобы я после школы поступила в наш университет на отделение «финский язык и литература». По-фински я не знала ни слова, однако в семнадцать лет толком и не представляла, чем конкретно хочу заниматься и кто я такая. Мама надеялась, что я в совершенстве выучу этот финский и свалю к едрене фене из СССР и буду жить долго и счастливо в северной стране Суоми. Родители часто переносят собственные желание – сознательные и бессознательные – на детей, полагая, что дети реализуют их несбывшееся, как будто дети – их безусловное повторение. Нет, довольно долгое время я действительно была влюблена в Финляндию, особенно в конце восьмидесятых, когда после университета так и не смогла найти приличное место работы, вдобавок в нашей стране сделалось попросту нечего жрать и нечего надеть. Да еще и самоуничижалась зело наша страна, что и работать мы не умеем толком, и образование ниже плинтуса, и в культуре полный швах… В общем, объявили тогда набор на учебу в коммерческое училище в Варкаусе. Знаешь финский язык – смело поезжай, учись бизнесу целых три года. А там можно и гражданство просить. А кто б тогда  за всеми не повлекся?

«Учитывая разницу в образовательном уровне…» – я беру это выражение в кавычки, потому что именно так и было официально заявлено, итак, учитывая разницу в образовательном уровне финнов и русских, нас посадили за парту с шестнадцатилетними подростками, которые едва выпорхнули из девятилетки. И вот началось: формула воды – H2O, а чтобы сложить три вторых и две четвертых, надо привести дробь к общему знаменателю… Когда я не выдерживала и спрашивала вслух, какой же смысл – делить количество депутатов парламента на длину береговой линии, финны с пониманием кивали: «Наверное, для тебя это очень сложно?»

Нет, в Финляндии девяностых было очень легко почувствовать себя математическим гением, тонким знатоком мировой литературы, специалистом в области химии, физики, генетики и пр. школьных предметов, которые, как выяснилось, в советской России преподавали на должном уровне. Как их преподают в средней школе сейчас – не берусь судить, однако вздрагиваю всякий раз, когда слышу, что финское образование – лучшее в Европе.

В конце 1990 года я безвылазно проторчала в Финляндии три месяца, штудируя заново основы школьных наук, и именно там открыла, что есть она, ностальгия. Это когда не хочешь выходить на улицу, чтобы не слышать чужую речь и не видеть чужие лица, когда текущие мимо дни ощущаешь только потому, что они приближают возращение на родину, и не можешь думать больше ни о чем, кроме как: домой, домой, домой… И не нужно больше ничего, кроме весточки, что твой дом где-то еще существует. Я бы уехала раньше, но у нас забрали паспорта для производства постоянной визы и никак не возвращали из Хельсинки – тогда с визами все обстояло сложно. Тогда еще не придумали сотовых телефонов и электронной почты. Однако теперь я думаю, что в этом затрудненном общении был особый смысл, то есть когда письма, написанные от руки, находились в пути недели две, поочередно преодолевая почтовые отделения и таможни на пути следования. Их нужно было терпеливо ждать, и эта неопределенность бытия сама по себе была экзистенциальным переживанием. 

 

«Дорогая Яночка, сегодня 26 сентября, а от тебя нет никаких известий. У нас все по-старому. Стало, конечно, хуже после твоего отъезда. Льют бесконечные дожди, не было в продаже черного хлеба и т.д. Все это происходит, на мой взгляд, потому, что ты нам не пишешь. Рёпа здоров, но очень постарел после твоего отъезда. Лежит у дверей, ищет тебя по всей квартире и по всему парку – решил, что где-то в парке спряталась. Я думаю, что у тебя, Яночка, все будет хорошо. Должно быть хорошо, я об этом молюсь и поэтому все должно быть отлично…»

 

Рёпа – это моя собака, добродушная, но слегка бестолковая болонка, которую я бросила в России, отправившись на поиски какой-то лучшей доли.

Я писала домой, писала много и часто, однако письма пробирались на родину путаными тайными тропами, залеживаясь на почте как нечто не совсем обязательное к доставке. Я нашла эти письма совсем недавно в дальнем ящике шкафа, аккуратно сложенные в коробочку, как будто писаные только вчера. Как быстро перегорело целых 25 лет. Как спичка, вот именно что как спичка. И по большому счету от той жизни не осталось ничего, кроме этих маминых писем, насквозь пропитанных растерянностью и любовью, спрятанными за бытовыми жалобами на отсутствие хлеба.

 

«… Очень жаль, что ты негативно воспринимаешь финнов. А учеба? Ты пойми, что им тоже надо понять ваш уровень, может быть, на втором курсе начнется специальность. И потом, ты поехала не только за знаниями, я думаю, польза будет. Яночка, здесь страшно что делается. Вышел указ, что все персональные пенсии упраздняются с первого октября, персональная позволяла мне работать по специальности, а что я должна делать теперь? С продуктами ужасно, за курицей очередь больше, чем за водкой, так как мяса нет вообще. Все навалились на хлеб, и за хлебом надо бегать. Будем, Яночка, ждать тебя. Не скучай – все наладится. Яночка, я забываю тебе написать – если ты ходишь в сауну, то волосы завязывай платочком, а то они обжигаются и будут ломаться, и без блеска. Яночка, дыши чистым воздухом, пей чистую воду и ешь экологически чистую пищу.

У нас темно и сыро, гоняемся за яйцами – всех несушек закололи, нечем кормить, и народ остался без яиц. Булки тоже нужно ловить, из Москвы глаголят, что особенно голодным будет февраль, я подсчитываю свои запасы круп, сахару и т.д. Думаю, продержимся. Яночка, плюнь ты на финнов, пусть они живут как хотят, это их родина, а ты иностранка, у тебя есть своя родина не хуже их. Я надеюсь, что и для тебя наступят лучшие времена. Если ты никогда не будешь заниматься бизнесом, то хоть будешь профессионально писать о нем. Вот видишь, здесь вышли два твоих рассказа в журнале «Карелия»…»

 

Получив свой серпастый, я тут же рванула домой, в ободранный, голодный и нищий Петрозаводск, в котором к тому времени успели заколоть всех несушек. Но долгое время жила во мне глупая потаенная обида на маму за то, что я выучила вместо нее финский язык, лучше бы выучила французский или немецкий. Может, смогла бы прижиться во Франции или Германии. Хотя вряд ли. По мелочи, элементарно, недоставало черного хлеба с аппетитной корочкой, маминых блинов, русской речи и сраных подъездов. А что? Последнее – равноценная примета русской жизни, неразрывно связанная с привычкой мыслить категориями, не обращая внимания на мелочи быта. Почему в Финляндии чисто? Потому что финны зацикливаются на мелочах, на конкретике, избегая абстракций и обобщений. Однако не масштабно как-то выходит, крылья попросту не расправить. Тогда как русское мироощущение – это сквозящее пространство, заполненное полупрозрачными мыслеформами и еще неизвестно чем, категориями. Война и мир – это ведь тоже по большому счету категории состояния.  

 Так вот, те запасы круп мыла и сахара, закупленные мамой на случай войны в конце 1990 года, мы обнаружили не так давно, буквально на днях, когда разбирали антресоли. Мама забыла о них и по-прежнему закупала впрок сахар, муку и спички, хотя спички были уже не нужны: новая плита зажигалась от электрической искры.

30 октября она  надела любимые вельветовые штаны, серые замшевые башмаки – растоптанные настолько, что при ходьбе слетали с ноги, ярко-синюю драповую курточку и, взяв с собой только двести рублей, отправилась покупать сахар. Хотя два дня назад я сама принесла ей кулек этого сахара, который она тут же спрятала в буфет. Но вот был у нее такой пунктик – покупать сахар. Мама в старости вела себя уже как маленькая девочка, которая хочет сладкого. Однажды она рассказала мне, как в детстве в Кочкоме баба Настя дала ей денежку и отправила в магазин купить маргарину. Мама бежала, зажав денежку в кулачке, и все повторяла про себя: «Маргарин, маргарин…», а потом споткнулась, шлепнулась, и у нее случайно получилось: «Мармелад», и она купила кулек мармеладу вместо маргарину, потому что сладкого тогда действительно очень хотелось, еще до войны.

 

  

– К сожалению, лицо не подлежит реставрации, – валькирия из похоронного бюро смотрит на меня с дежурным сочувствием. – Мы можем предложить только закрытый гроб

– Хорошо, –  отвечаю я, отмечая задним умом, что с меня уже успели взять некоторую сумму за грим, однако просить вернуть эти деньги представляется мне совершенно мелочным на фоне маминой смерти.

–  Отпевать будете?

–  Да, конечно.

–  Значит, тогда еще иконку в гроб и связку свечей. Батюшку мы можем заказать сами, есть у нас такая услуга…

Это теперь так называется – услуга – душу сопроводить на тот свет. Я ничего не отвечаю валькирии, ожидая, пока она составляет предварительную калькуляцию. Потом мы еще идем выбирать маме накидку в гроб, хотя маме, наверное, уже все равно, кстати, и гроб закрытый, однако я выбираю самую красивую, нежно-желтую с золотистой прошвой. Венки и корзины с искусственными цветами представляются глупой бутафорией, призванной каким-то образом задрапировать ужас смерти, который вообще ничем задрапировать нельзя. Это все равно что стоять у края бездонной могилы и смотреть в эту бездну. Потому что теперь очередь кровных родственников на тот свет продвинулась, и следующая за мамой – точно я.

И все эти дни, заполненные похоронными хлопотами, я читаю про себя «Богородице деве, радуйся!..», хотя чему тут радоваться, когда мне каждую ночь снится, что мама ездит в маршрутке по городу, не понимая, где же ее остановка.

Иконка Богородицы у мамы была, я привезла ее однажды из монастыря специально для нее, наивно полагая, что маме не нужно рассказывать историю рождения Христа. Маме иконка понравилась, писаная золотом и киноварью, пусть то и другое ненастоящее золото, но иконка-то из Софийского собора, из Новгорода! Мама повесила ее над кухонным столом, и Богородица несколько лет подряд глядела на нас со стены выпуклыми иконными глазами с некоторой укоризной, как мне казалось, и мама улыбалась ей в ответ. Но вот недавно за чаем мама неожиданно заявила странным не своим голосом, указав на иконку: «Эта баба еврейка!». Я подавилась, но невольно спросила: «Да почему же еврейка?», хотя Богородица действительно была еврейкой, и этот вопрос даже не подлежит обсуждению.

Такое случалось в последнее время, что моя добрая мама начинала вещать изменившимся голосом неизвестно что – от сермяжной народной мудрости, усвоенной еще в Кочкоме: «Не делай другим добра – не получишь зла», что в общем-то верно, однако все равно надо делать добро, разве не так? – до совсем уж невообразимых сентенций, до которых она сама никогда бы и додуматься не могла. В такие минуты я думала, что когда маму покинула музыка, освободившееся пространство в обилии обжили бесы.  Вряд ли бесы терпят Моцарта. Он слишком чист и прозрачен, чтобы они спокойно выносили его присутствие. И когда люди в потолок шваброй стучат, чтобы музыка прекратилась, так это, переполошившись, гоношатся их бесы, спугнутые с насиженных мест вселенской гармонией, льющейся вдобавок откуда-то сверху. Богородице деве, прости неразумную рабу Божию Клавдию! Она уже не понимала, что говорит.

Мама долго искала музыку в окружающем пространстве, которое постепенно заполоняли отчеты и планы, как это случается в любой педагогической деятельности, какие-то акты самоанализа, которые я сочиняла за нее чисто из интереса, что же это такое. Мамин ансамбль пел на финском языке – ради меня, чтобы я полюбила финский и финнов… Мама финский так и не выучила, но дети пели у нее профессионально, на несколько голосов, в ансамбле были пианист, баянист и хореограф… Однако вскоре началось: а зачем вам, Клавдиванна, хореограф? Давайте его сократим. А баянист зачем у вас там тренькает? А на пианино вы что, сами не можете подыграть?.. Она стала путать дни недели и месяцы. Потом принялась то и дело спрашивать, а какой сейчас год и сколько же ей лет, походка еще появилась шаркающая из-за разношенных башмаков…

Творчество вообще опасно. Оно выявляет неразумное устройство самого бытия, которое чаще всего сводится к быту. Зачем ходит на работу большинство населения? Чтобы получать фиксированный доход для поддержания элементарной жизнедеятельности, покупки штанов, обуви, телевизора, стиральной машины и т.д., как будто в этом и состоит суть человеческого существования. А тут вдруг человек обнаруживает, что у него есть еще и внутренний мир, и на этом фоне все остальное предстает пустым и бессмысленным. Творчество, причем, вертикально, оно выпрямляет человека, отучая от привычки пресмыкаться перед земным начальством, которое раздает грамоты, премии, звания, ордена и пр., как будто вся эта мишура вообще что-либо значит на фоне Моцарта. Ну а что касается, простите, спасения души, так премии в зачет не идут, я так полагаю.

Когда катафалк отправляется от траурного зала на кладбище, я держу руку на крышке ее гроба, потому что нельзя взять ее за руку. И мама опять безмолвно спрашивает меня: «А куда же мы едем, Яночка?» – «На кладбище, мама». – «К папе?» – «Да, ты будешь там вместе с папой. Тебе ведь уже не страшно, да?» Она не хочет уходить. Катафалк стоит на перекрестке, готовый повернуть налево, в сторону кладбища, когда Данька спохватывается, что оставил в траурном зале свой рюкзак. И пока он бегает за этим рюкзаком, я думаю, что он потому и забыл рюкзак, что это зацепка. Мама очень не хочет переезжать на кладбище к мертвым и пытается нас задержать. Может быть, она думает, что просто споткнулась и упала, когда баба Настя отправила ее за маргарином, и вот теперь мается в междумирии, не понимая, почему никто больше не разговаривает с ней, хотя я как раз все время ее  слышу и пытаюсь ей отвечать.

На кладбище знакомые равнодушные могильщики выгружают гроб из катафалка и оставляют пока на дороге под присмотром моих двоюродных и троюродных родственников, с которыми мы встречаемся теперь только на похоронах. А я с Виталиком и могильщиками иду к свежей могиле, проверить, правильно ли они все сделали, то есть принять работу. Возвращаясь назад, замечаю, что какой-то дурак успел открыть гроб, но вот этого делать никак было нельзя, потому что этого делать было просто нельзя.

Потому что у меня до сих пор самая красивая мама!

– Закройте! Закройте гроб! – в панике кричу я на все кладбище, опасаясь, что ветер может приподнять накидку, которой закрыто мамино лицо. Попутно, каким-то параллельным умом, я успеваю понять, что это не та накидка, которую я выбрала для нее. Не с золотистой прошвой, а простая белая. Вероятно, в морге решили, что не все ли равно, если гроб закрытый, и что никто не станет проверять… Богородице деве, радуйся!

Потом, уже после девятого дня, мне снится, что мама выходит из своей комнаты в старом голубеньком платьице, по привычке пришаркивая разношенными шлепанцами, и это все настолько реально, что я беру ее за руку – убедиться, что она не привидение и не растает, стоит ее коснуться, и вдруг чувствую под пальцами ее дряблую кожу и думаю, что вот, я не сплю, потому что во сне нельзя столь реально к кому-то притронуться, во сне все слишком зыбко, значит, я точно не сплю… «Мама, – говорю я тогда, – ты уже умерла, тебе здесь нельзя»… И тут же просыпаюсь и понимаю, что мамина душа  до сих пор не нашла пристанища, измученная мытарствами в невозможности отыскать выход на небеса и что ей не помог даже сорокоуст, заказанный в родительскую субботу…

Видели ее на днях, в комнате сидела. Друг к Даньке ненадолго зашел, а когда засобирался домой, боковым зрением зацепил пожилую женщину на диване, правда, не разглядел лица. Потом едва дух перевел. Нет,  говорит, померещилось. 

 

 

Воробушки редко залетают  к нам на четвертый этаж – не воробьиные эти небеса. Однако в ту субботу 30 октября было именно так, что я чай пила на кухне у себя дома около часу дня и невольно обратила внимание на воробейчика за окном, который будто стучал клювиком в стекло. Ну, стучал и стучал. Мало ли что в голову придет малой птахе. Потом я поехала на репетицию, мы в нашей библиотеке своими силами ставили спектакль по Набокову. А весь реквизит замечательно помещался в тот самый дерматиновый саквояж, с которым Клава Костина прибыла на поезде в Петрозаводск в 1946-м. Я взяла его, чтобы создать атмосферу набоковской предвоенной Германии, наверняка саквояж ровесник прошлого века, тогда все вещи жили очень и очень  долго. И как-то на улице люди заглядывались на этот саквояж и спрашивали, где я такой взяла. А я отвечала, что в спектакле играет…

Часа в три мне позвонил Данька и сказал, что бабушка вышла за сахаром, но что-то ее долго нет. Мама вообще подолгу задерживалась в магазине, так что ничего удивительного в этом не было, однако у меня перед глазами навязчиво стоял этот воробейчик… Звонки в больницу скорой помощи и милицию ничего не дали. Разве что в ГАИ сообщили, что машина сбила неизвестную женщину лет 55 в коричневой куртке и синем шарфе… Но маме же было 83, она носила синее короткое пальтишко, и у нее не было синего шарфа. Однако люди обычно видят то, что им хочется видеть. Или же свидетели представляли себе, что именно так выглядит женщина в 55.

Когда мне в больнице скорой помощи предъявили мамины вещи – сумку, кошелек, в котором было 250 рублей, обручальное кольцо и золотые сережки с синими камушками – ее, конечно, ее сережки, я все еще не верила, что мама может умереть. Ведь она осталась жива после того, как на переходе ее сбила машина. Она все еще была жива после перелома основания черепа, отека мозга и множественных разрывов внутренних органов. Мне сказали, что она только что перенесла трепанацию черепа и находится в коме, прогноз – сами понимаете какой… А я понимала только, что моя мама жива  и что она не может умереть, потому что она была всегда, а значит, что всегда будет!

Мне выдали ее одежду – ту, что осталась целой после столкновения и которую не разрезали в БСМП. Синее короткое пальтишко, ее любые вельветовые брюки… То и другое прекрасно поместилось в саквояж, с которым Клава Костина приехала в Петрозаводск поступать на артистку в 1946 году. И зачем человек занимается накоплением вещей вокруг себя? Зачем собирает приметы прошедшей жизни? Набивает ящики и шкафы предметами, которые больше не пригодятся ему даже при жизни? А соседи спрашивают, зачем мы выносим на помойку всякий хлам, если еще не прошло сорок дней. Да именно потому, что это ни на что не годный хлам, который заполонил все шкафы и все углы в маминой квартире, тряпочки и обрывки веревочек, которые больше уже ни на что не годятся, однако аккуратно связанные в клубки; пакеты, набитые рваными капроновыми чулками еще со стрелками, таких давно уже не выпускают, закопченные кастрюли с дырками,  облупленные миски, которые и собаке не поставишь… Да мало ли что еще, некогда имевшее символичный смысл, но со временем превратившееся вот именно что в обычный хлам?

 

Сижу на работе в библиотеке. День почти прогорел, в ноябре не успеваешь ухватить день за хвостик, а уже темно. В соседнем кабинете кто-то раз пятнадцать подряд повторяет в телефон: «Мама, ты меня слышишь?», а я все правлю пресс- и пострелизы библиотечных мероприятий, которые теперь пишу с катастрофическими ошибками. Почему-то со мной такое случилось, что после маминой смерти я вдруг совсем разучилась писать и даже сама ужасаюсь собственной пачкотне, как будто это иностранец какой писал, а не я. Хотя метаморфоза прозрачна: меня больше некому ругать за правописание жи-ши, и больше некому сокрушаться, что у нее бездарная дочь, мне больше надо быть умной, защищать диссертацию и демонстрировать знание финского языка. Это всем откровенно до лампочки, если честно.

Там, в маминой квартире, которая в двух шагах от моей библиотеки, угнездился Данька, и там сейчас меняет двери в туалет и ванную поэт Андрей Пантелеев. Помощь, как и любовь, иногда выражается довольно странно. Вот Андрей и предложил поменять эти двери, потому что иначе не знал, чем мне помочь, и потому, что он именно этим и занимается в жизни – меняет в квартирах старые двери на новые. Вообще, совершенно бесполезно в преддверии ремонта и будущей замены дверей коллекционировать на балконе доски в надежде, что они когда-нибудь станут косяками или новой мебелью. Это мебель рано или поздно становится досками. Андрей Пантелеев поступает все совершенно правильно, решив заставить меня сперва поменять двери. За ними, вероятно, придется менять и все остальное, потому что окна, стены и потолки в маминой квартире находятся в состоянии столь ветхом, что в ветреную погоду продуваются насквозь, и в этом состоит иллюзорность жизненных ценностей, за которые нам принято хвататься. Вернее, бренность самих этих ценностей. Я обещала зайти после работы, принести бутылочку – Андрей употребляет исключительно коньяк – и что-нибудь к чаю.

Под самую завязку рабочего дня, когда за окошком уже не видать ни зги, кроме редких огоньков в доме напротив, знакомый посетитель вызывается пойти вместе со мной «вынести старые двери из тетиклавиной квартиры». Я так подозреваю, что ему просто негде и не с кем выпить, но сопротивляться почему-то не могу,  – дни катятся теперь вперед сами собой, и я подчиняюсь их размеренному ходу, может быть, в надежде заглушить суетными делами боль от разрыва пуповины – а я оторвалась от мамы вот только сейчас. «Ну, пойдем», – говорю я. Бутылочка коньяка у меня уже есть, а больше не нужно. Я, например, не хочу напиваться, от этого только хуже потом, когда понимаешь, что ни фига оно не помогает забыться...

В коридоре, на кухне и вообще везде витает легкая взвесь, каковая всегда случается при замене дверей и окон. Старые двери уже сорваны с петель вместе с косяками, от этого возникает ощущение полного разгрома – не только квартиры, но и старого мира вообще. Новые двери, пока аккуратно уложенные на пол, выглядят совершенно инопланетно на фоне порушенного островка социализма, который мало тронуло время.

– Хорошо жила тетя Клава, – говорит мой гость, которого порядком развозит уже с первой рюмки.

Он вроде хотел поговорить о чем-то важном, когда мы шли сюда, а сам теперь говорит совсем необязательные вещи, просто чтобы что-то говорить. И его голос – зычный после принятого на грудь – перебивает музыку, которую Данька включил для Андрея. Андрей всегда работает под музыку. Музыка совершенно дурацкая, вернее дурацкие слова этих современных песен, идентичные купированному мышлению представителей среднего класса.

– А нельзя другую музыку поставить? – я пытаюсь перекричать песню, а заодно и гостя.

– Даня, поставь нам любую оркестровую музыку, – просит Андрей Пантелеев из проема выдранных с мясом дверей. С гвоздодером в руках он так похож на киногероя, который появляется на дымящихся руинах погибшего города.

Даня какое-то время возится в комнате, потом установившуюся было тишину прорезают первые печально-светлые аккорды, которые вскоре подхватывают мужские и женские голоса. Мужские тянут вниз, к земле, а женские упорно устремляются в небо, исполненные духоподъемной силы. Reguiem aeternam.

– Я Моцарта вам поставил, – Данька произносит слегка мстительным голосом, вероятно, обидевшись, что нам не понравилась его музыка.

И вот вокруг разрастаются приглушенные, но вместе с тем оглушительные, безжалостные  звуки. Безжалостные – своим свидетельством скудости человеческого бытия, внутри которого существует только видимость некоего порядка, призванного оградить человека от тьмы и первобытного хаоса. И так кажется, что если ты будешь послушен простым правилам земного мирка, то минуют тебя и страхи ночные, и стрела, летящая во дни… Но это неправда. Потому что ты будешь копошиться на самом илистом дне, как склизкое беспозвоночное, червь, в полном неведении о свежем ветре, трепещущей листве и бликах солнца на темной воде.

Звуки «Реквиема» осторожно обволакивают фигуру человека, бредущего по темной дороге, и сперва чуть приподнимают его над землей, чтобы он привык к новому невесомому состоянию и, может быть, не сразу успел понять, что умер. А потом закручивают в мощном вихре, и вот уже не земные, а ангельские – жестокие, непререкаемые голоса сообщают ему о том, что нет и не будет возврата. Свершилось. Яркий острый меч с небес перерубает последнюю веревочку – зацепку за всё земное. И наверху распахивается мрачное густое пространство, подобное морской пучине, сквозь которое душа медленно плывет и плывет вверх, влекомая музыкой и только ей.

Странный гость на маминой кухне что-то еще рассказывает о падении цены за баррель и о том, что давно пора валить из этой страны… Андрей Пантелеев методично вгрызается в старые кирпичные стены, на которые никто не покушался более полувека, и только в паузе становится слышна трель телефонного звонка. Когда я снимаю трубку, старческий дребезжащий голос сообщает мне из-за такта, будто с середины пространного монолога о нарушении общественного покоя и о том, что надо иметь совесть в конце концов, чтобы врубать под вечер всякую пошлятину…

Ага, всполошились, заерзали бесы, застучали шваброй в потолок, спугнутые Моцартом! Сорвалась, захлопала крылышками золотая птичка, устремилась в синюю разверстую бездну без страха, но с радостным отчаянием. И во мне просыпается странное ликование – оттого, что стая шерстистых бесенят с влажными свиными пятачками не может пробиться за птичкой наверх, в хрустальные небеса, которые приняли, наконец-то приняли мою маму!

И почему я сама не догадалась об этом раньше? Это же так просто – включить «Реквием» Моцарта.

 

Она больше не являлась мне, обретя вечное пристанище в том саду, где живет Моцарт. Может быть, там к телеграфному столбу или прямо к стволу дерева проволокой примотана черная тарелка радио, которая и транслирует музыку, как это было на станции Кочкоме. А может, музыка льется сама собой ниоткуда, перекатывается волнами в золотистом эфире.

Это я тут сижу на кухне, пью чай. И мне упорно вспоминается  детский сад как первое переживание разрыва с родителями и мучительного вхождения в социум, в котором мне так и не удалось прижиться. Но тогда было проще: я знала, что это не навсегда, что вечером обязательно придет мама и заберет меня отсюда.

И вот теперь, когда я сижу на кухне и пью этот свой чай, проклевывается смутная пока мысль, что ведь это тоже не навсегда. Рано или поздно обязательно придет мама и заберет меня отсюда.

Мама, ты меня слышишь?

 

Январь-февраль 2016.

 

 

 

Комментарии (0)

    Вы должны авторизоваться, чтобы оставлять комментарии.