Выпуск № 1 - выходит с апреля 2016 г.
Рукописи присылать по адресу:
jana.zhemoitelite@gmail.com
Авторизация
/
Регистрация
Литературно-художественный журнал Союза молодых писателей «Северное сияние». Главный редактор: Яна Жемойтелите (при участии Сергея Пупышева)
Полуостров Налим

Леонид Нетребо родился в 1957 году в Ташкенте. Детство и юность прошли в Узбекистане. Окончил Тюменский индустриальный институт, более тридцати лет работал на Крайнем Севере (Ямал). В данное время проживает в Санкт-Петербурге.

Публиковался в «Литературной газете», «Литературной России», журналах – «Сибирские огни» (Новосибирск), «Север» (Петрозаводск), «Крещатик» (Берлин) «Подъем» (Воронеж), «Уральская новь» (Челябинск), «Луч» (Ижевск), «Мир Севера» (Москва), "Дарьял" (Владикавказ), "Венский литератор" (Вена), "Русский переплёт" (Москва), «Tygiel Kultury» (Лодзь, Польша) и в других "бумажных" и сетевых журналах и альманахах. Автор нескольких книг прозы, член Союза писателей России.

 

Времена романтического Севера кончились. Нынешние северяне никакие не бродяги, не охотники, не рыбаки. Живут в многоэтажных домах, смотрят телевизор, блуждают по Интернету. Некоторые, правда, гуляют по грибы и ягоды или жарят шашлык на ближайшей опушке.

…Однажды скучным летним днем коллега по работе, очкастый романтик, стал агитировать меня на рыбалку, что явилось для меня полной неожиданностью. «Ведь скукотища!» – то и дело повторял он, волнуясь, боясь, что я откажусь. «Скукотища!» Он повторял это «словище» так, что от него не веяло грустью, не мучило совесть, не хотелось застрелиться. Наоборот – оно получалось радужным, озарённым предвкушением забытого рыбацкого трепета. Оказывается, он нашел кампанию рыбаков, которые брали его в грядущую субботу на «совершенно дикий полуостров» с девственными озерцами, кишащими рыбой и ондатрой, где пешком ходили лоси и глухари. Я сказал, что если хотя бы часть из красочно описанного правда, то я еду. Но при одном условии: подготовка к рыбацкой прогулке не должна требовать насилия над моей закостеневшей ленью.

«Что т-ты! – замахал аристократическими конечностями коллега. – Возьми, что найдется. Можешь ничего не брать, езжай, какой есть. Ужение рыбы не главное! Выкладывай сумму на провизию – и жди уик-энда».

Вряд ли я поехал бы в другое время. Но сейчас я «холостяк» – жена в отпуске, в каком-то санатории, где лечат от… У нее целый букет. Но, говорят, все – следствие. Поэтому лечат нервы.

В моем гараже нашелся старый рюкзак, метров двадцать лески с палец толщиной и несколько ржавых крючков большого калибра.

 

В субботу утром мы с моим доверчивым коллегой в составе банды рыбаков (так я окрестил эту колоритную группу, бородатую и, как показалось, хронически хмельную, после первых минут знакомства) выехали на «вахтовке» по грунтовой дороге, тянущейся по лесотундре вдоль бывшей сталинской железной дороги.

Заблестела вода – нашему взору явилась речка Правая Хетта, витиевато живущая среди лесных грив, озер и болотных проплешин Ямальского Севера. Во множестве мест ее крутой змеиный зигзаг творит полуостров, омывая часть суши с трех сторон. На резиновой лодке, в три заплыва, мы переправились на другой берег, край очередного полуострова, где нас встретила сторожка, легкая конструкция из лиственничных жердин, обшитых досками, обтянутых черной изоляционной пленкой, с дощатыми нарами и полками.

Свечерело. Торопливый костер перешел в основательное огнище. Волосатый Распутин многолико, с десятка литровых бутылок, одобрительно сверкал гипнозными очами на бушующих рыбаков, пугающих песенным ревом еще недопуганные остатки северной природы. Настоящие бродяги уважают свободу: никогда не будут приставать с расспросами, убеждать попробовать то-то, сделать так-то. Это был тот самый случай: на меня, казалось, никто не обращал внимания, в то же время я не чувствовал себя лишним. Что касается моего коллеги, то быстро опьяневший, как от внезапного счастья, он у костра был беспомощен и страшен одновременно. Словно пляшущий мутант, с желтыми, огненными пятаками вместо глаз и очков, он выделывал у пламени невероятные, невиданные мной доселе движения, и пронзительно ритмично визжал, будто кто-то в кустах без устали давил на устрашающий клаксон. Наверное, это, по логике коллеги-романтика, было возвращением к природе. Так и прошла ночь – у костра, под неусыпным, допинговым бдением «Распутина». С похмельным рассветом ночные собутыльники разбрелись по полуострову, направляясь вглубь, в сторону от реки.  Именно там, по рассказам коллеги, находились кишащие рыбой девственные озера. Мой товарищ и еще пара «нестойких интеллигентов» остались спать в вигваме. Итак, я остался один в этом чужом для меня коллективе, но отступать было некуда.

Оказалось, что у всех рыбаков, несмотря на их затрапезный вид, отличная экипировка, спиннинги, удочки, блесны… Моя скромная амуниция из ржавых крючков и куска толстой лески, стыдливо прячущаяся в кармане, безнадежно уступала их великолепию. Именно по этой причине я не увязался ни за кем из «профессионалов», а, взяв от кострового достархана лишь полбуханки хлеба и обрезок колбасы, ушел в противоположную сторону – пересек полоску леса, спустился к берегу реки, где мою бедность никто не мог созерцать. Я выбрал место с невысоким обрывом, где сказочная темнота вод сулила надежду на необычный улов. Дьявольские ли пары «Распутина», или некий «классовый» протест, не помню, но что-то подсказало мне идею демонстративно поймать самую большую рыбину, какую-нибудь гигантскую щуку, дабы доказать свою рыбацкую состоятельность, на самом деле мало зависящую от экипированности.

Я нашел толстую березовую жердину. Привязал к этому несгибаемому удилищу леску «миллиметровку», маниакально радуясь ее прочности. Из четырех крючков связал приличный якорек. Роль грузила доверил моему ключу от гаража, очень кстати оказавшемуся в кармане. Колбасный обрезок щедро наколол на якорь суперудочки в качестве деликатесной насадки.

Кусок хлеба предназначался мне, чтобы продержаться до поимки щуки, без которой я уже окончательно решил не возвращаться в лагерь.

Итак, удилище вогнано в песок. Размах, бросок, громкий шлепок по воде, – и рыбалка для меня, наконец-то, после десятилетнего перерыва, началась.

Конец августа. Как говорят на Севере, уже не лето. Реальная осень желтила и обгладывала березу, солнце не грело, – его просто не видно за неконтрастными, как воспрянувший к небу туман, облаками. Я развел небольшой костерок, который согревал меня весь мой рыбацкий день. Вечером со стороны лагеря послышались голоса, это возвращались рыбаки с озер. Вскоре, уже в сумерках, загорланились песни, но они были уже не так громки, народ устал.  В полночь все стихло. Видно, что на мое отсутствие пока никто не обратил серьезного внимания. Только несколько «ау» перед полным затишьем. Это очень кстати. И все же: эх, коллега…

Надо ли уточнять, что у меня все это время, с утра до ночи, не было ни клева, ни поклевки? Утром предстояло отчаливать домой. Я был уже без сил, глаза слипались, было очень грустно – оттого, что моя сегодняшняя мечта не реализовалась, что завтра будет стыдно перед собой за возвращение без улова. В качестве утешения – рассеялись свинцовые облака, и в небе появилась ласковая луна, волшебно озарив окружавшую меня природу. Чуть в стороне, из прибрежной полоски воды, рядом с дрожащим блином отраженной луны, выявилась острая мордочка ондатры. Не обращая на меня внимания, она проплыла под удочкой, похожая на мокрую варежку. Стало тепло и уютно, сон и явь смешались.

 

…Кого-то принес аист, кого-то нашли в капусте. А меня поймали в реке. Я проплывал… Зашли в воду, взяли на руки, прижали к себе, вышли на берег. Так говорила мама. Я часто пытался представить себя плывущим, тогда. Плыл ли я, играя – ныряя, выныривая. Или просто лежал на волнах, и смотрел в небо. Почему маленькие не тонут? Вот так, отвечала мама, не тонут и все. А откуда я взялся, плывущим? Из реки… А что я там делал до того как меня… поймали? Просто… жил, наверное, особенным образом; пришло время, и мы тебя… забрали из воды. Зачем? Ты стал нам нужен. А почему я ничего не помню? Так надо, да и вообще: маленьким полагается помнить только с определенного возраста. А где мне было лучше, там или здесь?..

Даже родители, оказывается, не знают всего. Для них я: взялся, явился, материализовался – и поплыл.

В детстве я часто таился на вечернем берегу: вдруг кто-то, маленький, поплывет мимо… А что бы ты с ним сейчас делал? – смеялась мама. Играл, дружил бы… Придет твое время – и ты его обязательно поймаешь. Раньше он все равно не появится…

Это было не здесь, – гораздо, гораздо южнее. Большинство взрослых северян – пришлый народ. Даже если умереть здесь и быть похороненным в вечной мерзлоте, все равно остаешься пришлым, «памятным» – пришедшим сюда на памяти, чьей-то. Что касается моей, – иногда я жалею, что она у меня есть… Лучше бы я был «беспамятным».

…Куда ты ушел? – ты был таким хорошим: звонкоголосым, красивым. … Желанным и любимым. Я мечтал, – эта мечта была трогательной, наивной, бесполезной, невинно навязчивой, – мечтал, что позже, когда ты спросишь: а где вы нашли меня?.. Вот тогда, умиляясь и смеясь, я скажу такое знакомое, красивое и удивительное, которое, несомненно, повлияло на то, каков я есть, – а я хотел, чтобы ты повторил меня, счастливого, – я скажу, прошепчу, выдохну: из реки!.. Я хотел, чтобы ты, вырастая, как можно дольше верил в сказку: и пока верил бы ты, верил бы и я, ради тебя. Но вышло наоборот: ты вынул из меня и забрал все, что было возможно. До тебя, до того, как ты появился, в реке жили русалки, водяные… После тебя, после того как ты… – только рыбы.

 

Удочка, как живая, стала выворачиваться из песчаной лунки. Затем решительно дернулась, отделавшись от твердыни, и поползла к воде. Только когда она хлюпнулась и попыталась унырнуть, скрыться от меня безвозвратно в пучине, я, стряхнув дрему, понял, в чем дело. Не раздумывая более, рухнул в речку, замочившись по пояс, но удилище ловко ухватил и, стараясь не делать резких движений, осторожно пошел обратно к берегу. Моя мечта, моя удача была уже близко, на том конце двадцатиметровой лески, оставалось только аккуратно вытащить ее на берег и, как говориться, схватить за хвост, взять за жабры…

Что это крупная рыба, я не сомневался: сильно не сопротивляясь, она, тем не менее, шла ко мне довольно тяжело, чувствовалась масса и мощь.

Я ожидал увидеть острую пятнистую морду щуки, похожей на осиновое бревно. Но увидел тупое рыло, подобное началу черной торпеды или маленькой подводной лодки. Как бы то ни было, нужно теперь вытащить это чудо-юдо хотя бы в полтуловища на берег, после чего крепко ухватить за жабры…

Полтуловища чудовища уже на берегу, превозмогая минутный страх, протягиваю руки к жабрам, стараясь не попасть в разверзнувшийся рот, из которого, как погремушка на резинке вдруг выскакивает мой самодельный якорек с ключом от гаража. Рыбина сползает обратно в свою стихию, еще не понимая, что спасена. Пользуюсь ее секундным замешательством, и быстро сжимаю ладони на середине скользкой торпеды. Стоя на коленях, приподнимаю из воды уже напрягшееся, готовое к спасительному для него движению, тело, и, собрав все силы, борцовским приемом тяну его на себя, а затем перебрасываю через плечо подальше за спину. Сам после этого реактивно скольжу в обратную от броска сторону, в воду, падаю с обрыва. Впрочем, я быстро сориентировался и, определившись с донной твердыней, пошел к берегу, стряхивая с лица застившую глаза воду.

Налим, – а это было уже ясно: огромных размеров налим, – совершая сгибающе-разгибающие движения, благодаря береговому наклону, продвигался к воде, то есть ко мне навстречу.

Мы оба спешим.

Мы встретились лицами, мордами, харями на самой границе воды и земли. Он открыл пасть, – от неожиданности я отпрянул. И поскользнулся, напоролся ребрами на подводную корягу. Вздохнув от боли, втянул в легкие порядочный глоток воды. Мои неудачи прибавили сопернику уверенности, и он уже свесил голову за край обрыва. Я в вымученном броске вытянул руки, и, что было силы, толкнул его от себя, от воды, – он, громко шлепая, перекатился, прилично отдалившись от кромки берега. Видимо поняв, что бороться со мной можно и нужно, он опять зашевелился, заскользил по мокрому песку. Но я уже вышел на сушу, готовый стать ему непреодолимой преградой к спасительной воде.

Однако здесь я понял, что силы мои на исходе, сердце останавливалось, я уже ничего не видел. Недосып, борьба, волнение, ушиб груди. Я просто рухнул вперед. Удачно – подо мной заходило крепкое живое тело. Движения были отчаянными, и потому казались сильными, способными на многое.

Налим был мокрым и скользким, по-змеиному выворачивался из-под меня. А вода близко. Я решил, прежде чем потеряю сознание, поглубже, до прочного там застревания, вставить ладонь под жаберную крышку, приковать налима к себе, как полисмен преступника крепкими наручниками. Аналогия нисколько не смешила меня, но прибавляла логики, а значит, и сил, к странному в обычных обстоятельствах решению.

Наконец ладонь, преодолевая сопротивление, вошла в шершавое отверстие. А после того, как мне там стало тесно и больно, и я откинулся на спину, и глянул на «преступника», я понял, что попал не туда. Но сил исправлять уже не оставалось.

Налим быстро затихал. Потом мы долго лежали жуткой парой на ночном пляже: я – навзничь, руки в стороны, одна ладонь в пасти мертвого налима; налим – на боку, безжизненно глядящий мутным глазом на того, чья ладонь застряла в его онемевшем рту. Какая чушь, так не бывает, я брежу.

…Агу-у! Э-эй!.. Почему ты лежишь такой – непохожий на себя. Что с тобой стало? – ты кусаешь мою ладонь… Мне больно. И страшно. Ты должен держать в своих ладошках, теплых и мягких, всего лишь один мой палец. Ты должен причмокивать и улыбаться во сне. Помнишь? – где-то рядом должна тихо, чтобы не разбудить нас, плескаться мыльная вода, в пластмассовом корыте… А я не должен плакать. Как плакала… она, когда, после переезда в новую квартиру (мы не могли оставаться в прежней), не смогла найти медальона с пучком твоих… М-ммм!… Это я от боли, отдай мою руку, я положу ее на свою грудь. У меня там невыносимо болит. Ты что-то сломал, разбил там, может быть сердце… Такой маленький – а разбил…

…Чу!… Ты такой большой и темный. И холодный, как земля. Бр-р-р! Нет, предыдущее не про тебя. Ты – всего лишь налим. То я, можешь считать, выдумал. «Не было» или «нету» – какая разница? – никакой! Но первое – легче. Я выбираю то, что легче. Извини, старик, отвлекся, давай о тебе. Ты, кажется, действительно – старик, – вон какой большой. Возможно, мы одногодки. Знаешь, я тоже из реки. Мы с тобой, – как это по-нашему, по речному? – не земляки, а… «изрекИ»… Ты, наверное, хотел бы спросить, зачем я тебя поймал? Точного ответа не знаю, некогда было об этом подумать, как ты помнишь. Наверное, так: я человек, ты – дичь. Действительно, я найду тебе применение (и оправдание себе). Я выну из тебя печень, это деликатес. Из твоего массивного тела я сделаю фарш. Но… Но приедет моя жена и скажет печально: разве нам нечего есть?.. Она у меня хорошая, только часто плачет, ей тебя будет жалко. А коллега сообщит брезгливо: фу, налимы едят падаль. Не обижайся, «изрЕк», на нас, на людей. По мне, в чем-то ты благородней нас: иной раз ты поужинаешь живой лягушкой – мы же питаемся только мертвечиной.

 

…Перед самым рассветом луна зашла за тучу, стало опять темно, когда я отделился от налима, это стоило немалых усилий. Пора возвращаться. Я понес его осторожно, как мертвого ребенка, в лес, прихрамывая и жмурясь от боли. Я не мог его оставить на берегу. Стараясь запомнить место, уложил уже не такое скользкое, подсохшее тело в траву, наверное, решив удивлять рыбаков своим уловом утром, на их свежие головы. Подойдя к «вигваму», обнаружил там спящих вповалку рыбаков и в их числе моего коллегу по работе. В ближайшем рюкзаке нашел аптечку, кое-как перевязал руку. Оживил костер, благо угли еще тлели, и стал подставлять бока к гудящему пламени для просушки одежды и согрева остуженного и ушибленного тела. Боль немного утихла, и вскоре я забылся, прислонившийся к дереву.

Утро всеобщего пробуждения было поздним. У меня, оказывается, поднялась температура, что быстро определил мой коллега, который, наконец, вспомнил о том, которого он сюда, «на природу», сагитировал. Сильно не интересуясь причиной моего хвора, наверняка полагая, что я заурядно простудился, мне дали немного водки и приказали собираться. Осторожно, стараясь не бередить грудной ушиб, я пошел искать налима и не нашел его. Искать дольше было уже некогда – звали к лодке. Может быть, по причине общего недомогания и легкого опьянения, я отнесся к этому спокойно, если не сказать равнодушно. Даже рассказывать не стал о ночном приключении. Да и без налима – кто поверит? Было – предъяви! А без доказательств тебе самому расскажут подобных историй – сколько угодно.

 

Это была моя последняя рыбалка, так я окончательно решил. Как мудро сказала моя жена, вернувшаяся из санатория: от рыбалок – одни потери. Действительно, несколько недель у меня срасталось сломанное ребро, трудно заживали раны на руке, остались шрамы, не говоря о простуде. Ключ от гаража, конечно, пропал на том самом берегу реки. Пришлось пилить замок. Впрочем, это мелочи.

Коллега по работе, напротив, активно продолжал «возвращение к корням», стал настоящим рыбаком. Однажды, через год после нашей с ним рыбалки, он, как и положено рыбаку, славословил.

– …Все-таки зря ты завязал. Помнишь тот чудесный полуостров? Там ведь тьма рыбы, глухари, лоси, ондатры… А еще, знаешь, никогда бы не поверил. Оказывается, налимы выползают в траву из озера, там, где воды чуть-чуть. А потом вода сходит – и налим на суше остается. И я недавно одного такого нашел! Да-да! Скелет, правда. Вот тако-ой! Удивительно, как он туда дополз! Далековато от озера, почти у реки. Что, не веришь? Не вру, вот такой!

У меня вырвалось невольно:

– Убавь немножко!

– Ты мне не веришь? Мне? Могу фотку, но ты ведь скажешь: фотошоп. Поехали, чтобы воочию! Пари на «Белую лошадь»? Учти, на черепушке вещдока – моя сигнатура, улика авторства.

– Он мой.

– В смысле того, чтобы я тебе его подарил? Извини, старик, уже не могу. Ни за «Распутина», ни за «Лошадь». Мы его заскобили в красном углу вигвама, смеемся, – вместо распятия. Решили, он будет талисманом тех мест, ангелом-хранителем, ну типа этого. «Полуостров Налим» – так теперь все это называется. И уже замечено всеобщее почитание, мужики вчера рассказали: скелет кто-то уже клеем и лаком обработал. Вокруг на стене – автографов!.. Язычество! Возвращение к корням!

Я отказался от пари, махнул рукой, ладно, верю.

 

С тех пор прошло еще несколько лет. Прогресс крепчал, на Ямале появилась сотовая связь. Я наконец домучил никому не нужную диссертацию. Нужно защищать и писать что-нибудь еще. Во всяком случае, так говорит жена, я ведь должен к чему-то стремиться.

Бывший мой целеустремленный коллега воплотил очередную мечту – женился на романтической душе, с которой познакомился у одного бродяжьего костра. «Душа», совершив с ним несколько перелетов из города на озера и обратно, после загса несколько изменила его романтические взгляды на бытие, и вскоре молодая чета навсегда отбыла от северных просторов – вить гнездышко: не в райском шалаше, но в столичной квартире.

Рыбаков, с которыми ездил на полуостров Налим, я никогда больше не встречал. Где расположена та сторожка, в которой висит скелет моего налима, уже не найду (да и там ли он?). Много островков и полуостровов на реке, и, соответственно, сторожек, «вигвамов». Честно сказать, искать и не собираюсь, на рыбалку совсем не тянет. Недавно вдруг впервые подумалось: а не приврал ли тогда мой коллега про скелет налима? Вполне может быть (не со зла – просто так), – и совпала просто его байка с моим бредом. Вот так и рождаются легенды: один что-то случайно поймает, другой приврет – и нате вам, жалейте, поклоняйтесь. Отпустил бы я тогда этого налима – и ничего бы не было. Сейчас уверен: окажись он живым, когда я пришел в себя на берегу, с рукой в его пасти, – отпустил бы. Но он быстро умер. А мертвого в воду бросать – кто же так делает.

 

…Если когда-нибудь дорога ваша будет пролегать по северной, приполярной трассе, около газового месторождения Медвежье, вы обязательно будете проезжать по грунтовому тракту, где несколько десятков километров ваш автомобиль будет иметь с одной стороны хороший ориентир – старую железную дорогу, «сталинку», «мертвую дорогу»… Нет, так вы не найдете.

Или если вам вдруг придется сплавляться по Правой Хетте до Надыма… Впрочем, это уж совсем маловероятно.

Ну, скажем, если вы случайно будете в наших краях, и местный любитель рыбной ловли или охотник расскажет вам про полуостров Налим или что-то в этом роде, про сторожку, в которой прибит скелет налима, опрометчиво выползшего на сушу из озера…

Не верьте, озеро – это вздор. Налимы, хоть и ползают по дну, любят волю, живут в проточной воде. Чего только не расскажет этот народ – рыбаки!

А я уже давно не рыбак. Поэтому хочу, чтобы вы знали правду: тот налим – мой… Вернее, мы… были знакомы. Совсем недолго. На суше он жить не мог, поэтому быстро умер. А жил он – в реке.