Выпуск № 1 - выходит с апреля 2016 г.
Рукописи присылать по адресу:
jana.zhemoitelite@gmail.com
Авторизация
/
Регистрация
Литературно-художественный журнал Союза молодых писателей «Северное сияние». Главный редактор: Яна Жемойтелите (при участии Сергея Пупышева)
Горошина против Дарвина, или Ночь светла
Анатолий Ехалов
Горошина против Дарвина, или Ночь светла

 Анатолий Константинович Ехалов родился 28 марта 1951 года в семье сельского учителя, окончил факультет журналистики Ленинградского университета. Работал в районной газете «Звезда», «Вологодском комсомольце», «Красном Севере». В 90 годах создал общественную организацию «Ассоциация исследователей бездомности и безработицы» и первый в современной России ночлежный дом для бездомных, который благополучно функционирует и поныне. 

Одновременно работал корреспондентом «Русского Севера», собственным корреспондентом журнала «Сельская новь», собственным корреспондентом еженедельника «Крестьянские ведомости», обозревателем газеты «Известия», по заданиям газеты «Аргументы и Факты» объехал весь Северо-Запад России. 
Автор двадцати пяти книг прозы и публицистики. В настоящее время в рамках деятельности ООО «Творческий центр «Матица» организовал общественное движение «Вологодская деревня. Будем жить!» Морально устойчив. Воспитывает четверых детей. Живет в Вологде. 

 

Бабка Саня Титова, прозываемая в деревне Горошиной, в длинном до колен пиджаке, красных шароварах, заправленных в большущие резиновые сапоги, держась за стожар, уминала в недометанном стогу сено. Стоговала она одна, с помощью приставной лестницы, поэтому, увидев Мишку Новоселова, вышедшего с топором из леса, обрадовалась.

– Ну-ко, ты, Мишка, окидай мне сюды две остатние копешки, – сказала она, воодушевляясь.

Мишка не стал возражать. Играючи молодой силой, он в два приема перекидал наверх сено, и бабка быстро завершила стог.

– Ну ты и стриптизерша, бабка Саня! – одобрительно сказал Мишка.

Но бабка не отреагировала.

Почти сразу же темная туча накрыла пожню, и на землю обрушился веселый летний ливень с далекими раскатами грома.

– Ой, Мишка, вот спасибо тебе, а то не успеть бы. Сгноила бы сено, – радовалась бабка Саня, увлекая Мишку в шалаш, устроенный под старой разлапистой елкой.

В шалаше было сухо, пахло сеном и еловой смолой. Здесь бабка Саня отдыхала от трудов и залоговала. На охапке сена лежала белая наволочка, из которой Санька-Горошина извлекла две присоленные скипы хлеба и остатчик водки в заткнутой  обрывком газеты «Красный Север» бутылке.

– Ты как Ленин в Разливе, – похвалил ее Мишка, устраиваясь на сене.

– Топере я правик, – отвечала довольно бабка Саня. – Топеря я с сеном. На-ко, Мишка, похмелись, – добавила она угодливо, подавая Новоселову остатчик.

Мишка опять не стал возражать, опрокинул остатчик из горла в горло и понюхал протянутый бабкой хлеб.

Дождь уже стеною нависал над входом в шалаш. После выпивки мир для Мишки стал уютным и многообещающим. Обоих потянуло на разговор.

– Так чего ты там, Михайло Ворфоломеевич, говорил-то на пожне? – вспомнила бабка Саня, жуя с аппетитом хлебную скипу.

– А говорил: мол, на стриптизершу похожа.

– Это как, Мишка?

– Да это в городе по ресторанам девки такие вокруг шеста крутятся на потеху…

– Танцуют что ли?

– Раздеваются.

– Разоболокаются? А на что?

– На что, на что! Старая ты, бабка. Ни к чему тебе это…

– Нет, уж ты скажи…

– Да вот говорят, есть по городам такие места, где девки голые вокруг шестов крутятся, а мужики им за это деньги кидают…

Бабка Саня примолкла, видимо, пытаясь поставить себя на место этих девок, которые зарабатывают деньги не работая, а только раздеваясь у шеста…

Но Мишка уже сменил тему.

– Голосовала на выборах нынче за кого, спрашиваю?

Бабка Саня насторожилась и отвечала уклончиво.

– Да какие нынче, Мишенька, выбора? Вот раньше были выбора так выбора. Как навезут в магазин товару всякого. Пойдем мы с бабами голосовать да накупим пряников глазурованных да резиновых сапогов… А топеря уж и магазина нет. Вот бы то время вернуть, хоть на недельку, – вздохнула бабка Саня.

– Я бы тоже не отказался денек-другой в вашем времени погостить. Пару фуфаек купил бы по старой цене…

– Что говорить, прежде товар был – не чета нонешнему. Вон у меня клеенка на столе еще при товарище Сталине брата, а все как новая.

Мишка посмотрел на бабку Саню с сомнением.

– Так ведь Сталин-то, сказывают, тиран был… Да и в отношении Ленина большие сомнения, – сказал Мишка. – Ты-то больше знаешь. Пожила…

– Верно, Мишка, знаю. Все на моих глазах проходило, – согласилась Санька-Горошина. Единственный, уцелевшей на лесоповале глаз ее идейно осветился. – Тятя мой тоже на партейного учился. Правда, на большое правление не попал, до сельсовета только и дослужился: мироедов кулачил. Вот от него я политграмоту и знаю. Самой главной, Мишка, у них тамо Карс Марс был. Бородища экая густущая, чернущая. У него две дочки, сказывали, были. Одну Женей звали, а вторую не помню… Уж не Танька ли?

– Я, бабка Саня, в истории не силен, – отвечал Мишка.

– Вот я тебе и говорю, слушай, коли так. У этого Карса Марса и обучались за граничой Владимер Ильич Ленин с Осипом Виссарионовичем. Вот они оба два и вышли на большое правление. Уж ни про одного ничего плохого не скажу.

Мишка, лежа на сене, прислушиваясь к выпитому и рассказываемому одновременно, млел.

– Ленин, скажу тебе, Мишка, тот болел шибко, дак последние два года страной руководил с койки.

– Как это так, с койки? – снова больше для поддержания разговора усомнился Мишка.

– А вот так. Лежа.

– А Сталин чего?

– А Осип Виссарионович представительный был мужщина. С усами. Он умственно правил, безо всяких там министров и секлетарей… Единолично. Ему только Каганович помогал да Ворошилов… И всю-то жизнь он с врагами да шпионами боролся. И Берий был шпион. Окружил, слышишь, Кремль. Хотел Сталина изничтожить. А Сталин вышел на крыльцо и говорит солдатам: «А взять, этого врага народа!» Вот Берию и взяли…

– Это я видал по телику, – согласился Мишка.

– А Сталин был друг, учитель и вожжь народа. А топеря вожжей нет, вот и нету управления…

Бабка Саня замолчала. Молчал и Мишка, думая о чем-то своем.

Наконец Мишка очнулся.

– Так ты за кого нонче-то голосовала?

– За кого, за кого, – отвечала раздраженно бабка Саня. – За его лешего, сотону. Знала ведь, что омманет. Вот и омманул.

Опять помолчали.

– Автобус не ходит уж который месяц, магазин закрыли. Куда жаловаться идти, Миша?

– Бесполезняк! – махнул Мишка рукой.

– Нет, в райком надо идти. Это непорядок, – не согласилась бабка Саня.

– Нету, бабка Саня, теперь райкома, ликвидировали давно.

– Тогда в райисполком, – не сдавалась она.

– И райисполкома нету. Тоже ликвидировали.

– Тогда в леспромхоз пойдем. Автобус-то леспромхозовский был.

– Ну, ты даешь, баушка. Про Сталина все знаешь, а что леспромхоза нет, не знаешь. Продали леспромхоз в Швецию вместе с нашим автобусом. И вместе с тобой.

– Как это со мной? – возмутилась бабка Саня.

– А так. И с тобой, и со мной. Не ты ли в клубе голосовала?

– Дак все голосовали, как сказано было.

– Ну, я и говорю. И ты, и я теперь акционеры общества «Викинг хворост лимитет…»

– Пионеры?

– Тьфу, ты, глухая тетеря, – заругался Мишка.

– А ты, Михаил Ворфоломеевич, не слыхал в районе: думают ли там наверху совецку власть восстановлять, либо не стоит и дожидаться. При демократии будем помирать?

– А ты что, за советскую власть? – Удивился Мишка.– А чего голосовала супротив?

– А словно, Миша, омморок какой напал. Вот и проголосовала. А по-хорошему-то гнать надо всех этих политиков поганой метлой. И идти по пути, который завещали наши учителя и вожжи: Карс Марс и Финдрих Энгельс, – подытожила бабка.

Мишка посмотрел на нее уважительно.

– А вот ты мне скажи, Ивановна, – заговорил больше для поддержания разговора Мишка. – Ты про теорию Дарвина слыхала: что человек от обезьяны произошел... А теперь под сомнение и Дарвина поставили. Ты-то как думаешь?

Мишкин вопрос нисколько не смутил бабку Саню. Она строго глянула на Мишку все тем же единственным уцелевшим на лесоповале глазом.

– А я так думаю, Михайло Варфоломеевич. Это дело надо было еще нашим совецким ученым решить. Вот, скажем, Сахарову. Какой большой ученой был: водородну бомбу сладил. А здесь недоглядел. Вот ему, Сахарову, и надо было взять простого совецкого целовека и осеменить облизьяну…

– Ну ты экспериментатор!– захохотал Мишка. – Эко куда загнула. Обезьяну осеменить…Это ж кто согласится?

– Дурак! Осеменить искусственно, я говорю, Мишка. Взять симя и осеменить.

– Ну, ежели только симя, – согласился Мишка.

– И посмотреть, получится чего-либо ничего не получится. А ужели получится, то посмотреть, какое у него будет обличье. То ли облизьянье, то ли человечье? Тогда, может, и откроется загадка…

– А ты-то сама как думаешь? Откуда произошли все мы, человеки? Если не от обезьяны? – спросил Мишка, напряженно морща лоб.

– Я вот чего кумекаю, Михаил Варфоломеевич. Вот, скажем, мы, труженики. Мы произошли из земли. Из земного праха. А вот поэты всякие, генералы, начальство большое – эти, может, произошли от Адамы и Ева… А вот брокеты, письдесмены и хермеры разные, воры да жулье – эти точно от облизьяны… – Бабка Саня подумала. – И еще эти самые… Как ты сказал?

– Стриптизерши…

– И стриптизерши, Мишка, твои, тоже от облизьяны…

Бабкина теория настолько поразила Мишку, что у него отвалилась челюсть. И бабка Саня, довольная произведенным эффектом, мелконько засмеялась. Но Мишка, увлеченный столь стройной теорией происхождения человека, не унимался.

– А вот Васька Гусаков от кого произошел?

– Этот-то? Мало, что от облизьяны, так он еще, я смекаю, шпион.

– Шпион? – дернулся Мишка. – Ну, ты и загибать, бабка Саня. Чего тут у нас шпионам делать? Да и какой разведки?

– Шпион, Мишка, шпион. Ты про пришельцев-то слыхал? – бабка Саня перешла на шепот. – Только я косить на пожни соберусь, так он тут же корзинку на руку повесит – и за мной в лес. Там всяко у него рация. Вот он информачию передаст пришельцам, те хренакнут на нас водородну бомбу… Вот она и льет и льет… Эвон дождина опять какой хлещет. Так у нас все сено и погниет…

– Так ведь он и сам без сена сидит, – покачал Мишка головой, усомнившись в бабкином открытии.

– Так ему что! Ежели он у пришельцев на содержании. Видел, какие штаны ему из-за границы прислали? Все в медных заклепках. Гаманитарная помощь, сказывал. Тебе вон не пошлют, Мишка… И мне не пошлют.

– Не пошлют, – задумчиво согласился Мишка.

– То-то и оно.

…Дождь так же неожиданно, как и начался, кончился. Промытый небесной водой мир сиял на солнце мириадами живых алмазов.

Мишка с Санькой Горошиной вылезли на волю и остановились зачарованные.

– Ты, Мишка, куда это с топором направился? – спросила деловито бабка Саня, вдыхая с наслаждением ароматы речной долины.

– Жерди фермеру рубить, – отвечал Мишка. – Да чего-то вот расхотелось. Может, завтра пойду, а может, и не пойду.

– Верно Мишка, нечего на мироеда горбатиться.

Они еще постояли немножко.

– Ну пошли коли так домой, – скомандовала бабка.

Они вышли на дорогу. Хороша, однако, была эта парочка. Мишка – с топором, высокий и тощий, и рядом крохотная бабка Саня в пиджаке до колен с вилами и граблями на плече.

– Чего, Мишка, молчишь? Запевай, давай!

– Нашла Киркорова, – недовольно буркнул Мишка. – Тебе охота, так пой.

Бабку Саню не надо было упрашивать. Она выровняла шаг и бодро затянула:

Дан приказ ему на Запад,

Ей в другую сторону.

Уходили добровольцы

На гражданскую войну…

…Речная долина парила.  На заливных лугах поднималось медовое буйство трав, от запаха которых кружилась голова и радостно билось сердце. 

А над всем этим счастливым миром, промытым дождем, высоко в небе кружил ворон, похожий на маленький черный крестик. Ему, наверное, оттуда далеко и широко видна была наша грешная, измученная неустройством и небрежением и все же прекрасная земля. 

 

… Ну вот и еще одна зима пришла в деревню Конец. Суровая, малоснежная, студеная.

Мишка проснулся затемно. Печь была чуть теплой, в избе выстыло, и окно покрылось толстой шубой инея. Только вверху оставался чистым островок, в который заглядывала утренняя звезда и колюче подтыкала лежебока: «Что, Мишка? Понял, почем фунт лиха?»

На душе у Мишки и без того студено. В доме ни есть, ни пить. Последняя картошка в мешке под лавкой замерзла.  Зарплаты в леспромхозе не давали уже с год. Перед праздниками Мишка уволился, продал Василию Гусакову  купленный еще до реформ с больших денег телевизор и отправился к сестре в Питер подкормиться.

Но сестра сама сидела без работы. Мужик у нее уже с год, как ушел в магазин, да так и пропал без вести. Жила она с ребятишками на пособие: хлеб и тот не каждый день. Так что Мишке в Питере сытой жизни не выгорело, только зазря деньги прокатал да картошку заморозил. Да хуже того, на вокзале вытащили у него паспорт и трудовую, и стал Мишка без пяти минут бомжом, хорошо, что еще крыша над головой осталась. Но и та не своя, леспромхозовская. Выгонят за неуплату – хоть землянку в лесу рой.

– Эх, жизнь бекова,– вздохнул Мишка и стал думать, как выкрутиться из положения.– Надо поставить верши на реке. Налим на нерест пойдет – ухи наварю,– решил он и пошевелил ногой под рваным одеялом. Стужа тут же поползла по телу. Мишка замер, снова набирая тепло, и стал сладко думать о том, что хорошо было бы поставить еще петли на зайца, что зайчатину можно выменять на хлеб и картошку, хорошо бы еще и капустой квашеной разжиться. Так, глядишь, и протянет до весны, а там уж рыба пойдет, потом грибы, на огороде чего-нибудь да нарастет...

От этих добрых мыслей стужа на душе стала постепенно истаивать, и даже чувство голода притупилось.

Тут очнулось на стенке давно молчавшее радио. Захрипело, затрещало, и сказало медовым голосом дикторши:

– Говорит радио России! С Новым годом вас, дорогие друзья! С Новым счастьем!

– Ни хрена себе! – поразился Мишка.– Видать, ветром провода разомкнуло на линии.

Радио замолчало вновь. Но Мишка теперь радостно напрягся и стал ждать нового сеанса радиосвязи с миром. Прошло в ожиданиях минут пять, и вновь, потрещав, динамик заговорил.

Та же дикторша, сменив тон, сказала:

– А теперь перейдем к новостям криминальным. Как стало известно из достоверных источников, вчера из Санкт-Петербурга в Финляндию был угнан пассажирский самолет с сорока пассажирами на борту. Ведется следствие.

«В Финляндии, наверно, хорошо»,– подумал Мишка, нисколько не возмутившись очередным террористическим актом.

 – Известна фамилия угонщика,– продолжала дикторша обзор непраздничных новостей.– Это тридцатилетний безработный Михаил Варфоломеевич Новоселов, уроженец деревни Конец Вологодской области.

На этом радио вновь умолкло. Мишка лежал на печи, словно пораженный громом. Страх сковал все его тело.

– Да ведь это про меня говорят. Это я самолет угнал! – ужаснулся он.– Что топеря со мной сделают?

Он подумал, что из района сразу после такого сообщения вышлют наряд и верняком загребут его на нары. А потом кто будет разбираться: угонял ты самолет или нет, когда вот он ты, Михаил Варфоломеевич из деревни Конец, собственной персоной!

– Бежать надо! В леса! – твердо сказал Мишка и решительно спустил ноги с печи в избяную настуду.

Деревня была темна. Он сторожко прошел улицей и свернул к крайнему подъезду барака, где пустовала квартира после отъезда бабки Сани Горошины в приют. Двери были не заперты. Мишка шагнул во внутрь, забрякал в темноте пустыми ведрами.

– Кто? – скрипуче, но громко и строго спросили Мишку. – По кой лешой несет?

Мишка вздрогнул. Голос был бабки Сани. Он попятился  в страхе  к дверям, но одумался и взял себя в руки.

– Ты, что ли, бабка Саня? – выдавил он из пересохшего враз горла.

– Я, Мишка, я,– ответствовали ему с печи.– Ну-ко, вздуй лампу карасиновую. Лепестрическая у меня ищо в прошлом годе перегорела.

Мишка пошарил в штанах спички, запалил фитиль.

Бабка Саня сидела на печи в полушубке, валенках, на голове у нее была надета шапка-ушанка с распущенными ушами, перетянутая для тепла алюминиевой проволокой. И странно: из-за спины бабки сверкали недобро большие глаза-лупыши, слышалось надсадное сопение.

Мишка поднял лампу и чуть не выронил ее на пол. На печи рядом с бабкой Саней  сидел самый настоящий черт. С рогами, бородой, копытами...

Мишка попятился и левой рукой начал неумело осенять себя крестом:

– Чур, меня, чур, – прошептал он еле слышно.– Богородица дева Мария, владычица милосердная, спаси меня грешного.

– Ты чего это, Мишка, крестишься? Никак пьяной изутра? – спросила строго с печки Санька.– Ишь, как у миня робенка испугал.– И обернулась назад к рогатому, приговаривая: – Не пужайся, Борис Яковлевич. Вот мы Мишку-то сейчас ухватом потурим из избы. Пошто пьяной ходит, народ смущает.

– Ну, ты, бабка, даешь! – наконец, выдохнул Мишка.– Откуда ты взялась здеся, почто козла на печь затащила? Уж я думал – сам черт к тебе посватался.

– Молчи, пустой! – Махнула бабка рукой.– Убегла я, Мишка, из багадельни. Не климатит. И Бореньку у Василья  забрала. Только вот кабинет у Бореньки совсем худой стал. Студено.

– Чего ты бредишь! Какой ищо кабинет?

– Сам дурак! – огрызнулась с печи бабка.– У меня козел, смотри, не простой. Из ума сложен, и выходка чисто генеральская. Ему бы не козлом родиться, дак, может бы, страной управлял. Вот я и говорю, что двор у меня весь на подпорках. Подрубать надо, а и средствов нету. Я бы тебя подрядила, так всяко дорого возьмешь.

Мишка оживился. Разговор принимал для него положительный ход.

– Ты, бабка, вот чего. Двор я тебе весной вычиню. А ты мне задаток дай. У тебя в яме всяко и картошка и капуста осталась. Морковь опять жо, – скороговоркой выпалил Мишка.– Лады?

Бабка на печи задумалась.

– А ты, Мишка, пошто же это ероплан за граничу угнал?

– Не угонял я! – Мишка вздрогнул, словно током ударило.

– По радиву здря не скажут. А тут спечиальное сообщенье было. Мол, Мишка Новоселов из Выселок...– сказала бабка Саня убежденно.

Мишка сник.

– Вот что я скажу: жениться тебе, Мишка, надо,– подытожила бабка Саня беседу.– Седни ночью сон мне был... Вещой. Будто женился ты на моей козе Мале. Украли-то которую летось... В сельсовете расписывались. Будто она – девица красная. Платье белое, фата. Только вот по рожкам и узнала Малю-то...

– Тьфу ты, старая! – плюнул Мишка.– Плетешь тут...

– Ладно. Вон ключ на стенке, полезай в погреб, накладывай картошки, да смотри всю не унеси.

...Солнце еще не встало, а Мишка уже был на Барсучьем бору в пустующем домике серогонов.

Теперь он чувствовал себя в безопасности, затопил жаркую буржуйку, наварил картошки, с аппетитом поел.

 На противоположной стороне реки, на крутом берегу стояла заснеженная, рубленая в два этажа из отборного леса дача бывшего директора леспромхоза, а ныне  лесопромышленника. Теперь тут никого не было. И Мишка даже подумал, что хорошо бы ему пожить на этой даче до весны. 

Он спустился к реке, прорубил топором лед поперек русла, забил прорубь еловым лапником так, чтобы рыба могла пройти только в одном месте, и вырубил широкую полынью под вершу.

Скоро он уже закончил свою работу и пошел в избушку отдохнуть от трудов. Мишка набросал на нары лапника и завалился во всей одежде на пахучую смолистую подстилку.

Проснулся Мишка от странных звуков, наполнивших лес. Казалось, в Барсучьем бору высадился десант инопланетян, производящих невероятные, грохочущие, сотрясающие столетние сосны звуки. Мишка свалился с нар, шагнул за двери избушки.

– Путана, путана, путана! – гремело и завывало в бору.– Ночная бабочка, но кто ж тут виноват?

Музыка доносилась со стороны реки. Мишка осторожно пошел к берегу. У директорской дачи стояли машины, из труб поднимались к небу густые дымы, топилась баня, хлопали двери,  то и дело доносился заливистый девичий смех.

У Мишки тревожно забилось сердце. Он спрятался за кустами и, сдерживая подступившее к горлу волнение, стал наблюдать за происходящим...

Он видел, как к бане спустилась веселая компания. Впереди грузно шел директор их леспромхоза, следом, оступаясь с пробитой тропы в снег и взвизгивая, шли три длинноногие девицы, за ними еще какие-то крупные, породистые мужики. Скоро баня запыхала паром.

Изнутри ее доносилось аханье каменки, приглушенный смех и стенания.

Наконец распахнулись двери предбанника, и на чистый девственный снег вывалилась нагишом вся развеселая компания. Мишкин директор, похожий на огромную обезьяну, тряся отвислым животом,  пробивал своим волосатым откромленным телом пушистый снег, увлекая компанию к реке, прямо в полынью, где стояла Мишкина верша. Мишка вспомнил Горошину и ее теорию происхождения человека.

– Эти  точно от  облизьяны! – поразился он  бабкиному чутью.

Три обнаженные девицы оказались на льду, как раз напротив Мишкиной ухоронки. Казалось, протяни руку и достанешь каждую.

От этой близости и вида обнаженных девичьих тел у Мишки, жившего поневоле в суровом воздержании, закружилась голова, а лицо запылало нестерпимым жаром стыда и неизведанной запретной страсти.

Словно пьяный, он встал, и, шатаясь, побрел к своему убогому пристанищу.

В избушке смолокуров он снова затопил печь, напился чаю с брусничным листом и лег на нары ничком, горестно вздыхая по своей беспутной, никчемной жизни, которая теперь, после утреннего заявления по радио, и вовсе стала лишена всякого смысла.

Мишка рано остался без родителей. Мать утонула на сплаве, отец запился. Сказывают, что у самогонного аппарата не тот змеевик был поставлен. Надо было из нержавейки, а Варфоломей поставил медный. Оттого самогонка получилась ядовитая.

Никто в этой жизни Мишку не любил. После ремесленного гулял он с девицей и даже целовался, а как ушел в армию, так тут же любовь его выскочила замуж за приезжего с Закарпатья шабашника и укатила с ним навсегда.

 Мишке стало так нестерпимо жалко самого себя, что горючая слеза закипела на глазах и упала в еловый лапник.

...Ночью он вышел из избушки, все та же песня гремела на даче и стократным эхом прокатывалась по Барсучьему бору:

«Путана, путана, путана… Ночная бабочка, но кто ж тут виноват?»

Директорская дача сверкала огнями. Вдруг двери дачи распахнулись, выплеснув в морозную чистоту ночи шквал музыки и электрического сияния.

Мишка увидел, как кто-то выскочил в огненном ореоле на крыльцо, бросился вниз в темноту, заскрипели ступени на угоре, и вот в лунном призрачном свете на льду реки он увидел девушку, одну из тех трех, что были тут днем. Она подбежала к черневшей полынье, в которой свивались студеные струи недремлющей речки, и бросилась перед ней на колени.

Мишка еще не видывал в жизни таких красивых девушек. Волосы ее были распущены по плечам, высокая грудь тяжело вздымалась, и по прекрасному лицу текли слезы.

Вновь распахнулись дачные двери, и на крыльцо вышел мужчина:

– Марго! – крикнул он повелительно.– Слышишь? Вернись! Видимо, он звал девушку, стоявшую сейчас на коленях перед полыньей.

– Маля! – повторил он настойчиво. – Малька! Забирайся домой. Я устал ждать.

Девушка не отвечала. Мишка слышал лишь тихие всхлипывания. Мужчина потоптался на крыльце, выругался и ушел обратно. Девушка что-то прошептала и сделала движение к полынье.

Мишке стало невыносимо жалко ее. Он выскочил из кустов и в один миг оказался рядом с девицей.

– Не надо! – сказал он деревянным голосом.– Тут глубоко.

Девица подняла голову.

– Ты кто? – спросила она отрешенно. От нее пахло дорогими духами, вином и заграничным табаком.

– Мишка,– сказал он волнуясь.

– Ты местный?

– Живу тут. В лесу,– все так же деревянно отвечал Мишка.

Девица вновь опустила голову.

– А я Марго. Или Маля. Путана.

– Это, стриптизерша, что ли?

– Да нет. Путана.

Мишка не знал значения этого слова и решил, что путана – это фамилия девицы.

– Ты, это, не стой коленками на льду-то,– предупредил Мишка. – А то простудишься.

Девица вдруг заплакала, и плечи ее мелко задрожали. Мишка, подавив в себе стеснение, взял ее за локотки и поставил рядом с собою.

– Слышишь, Мишка,– сказала она вдруг и подняла на него полные горя прекрасные глаза. – Уведи меня отсюда. Куда-нибудь.

И Мишка вдруг ощутил, что прежнего Мишки уже нет, что он весь теперь во власти этих горестных глаз. И что он готов делать все, что она скажет.

– У меня замерзли ноги, – сказала она. – Погрей мне коленки.

Мишка присел и охватил своими негнущимися руками упругие колени Мали. Ноги ее были голы и холодны. Мишка склонился над ними, стал согревать их своим дыханием.

– Пойдем,– скоро сказала она.– Уведи меня отсюда скорее...

Они поднялись по тропе на угор. Неожиданно для себя Мишка легко подхватил ее на руки и понес к своему лесному зимовью. А она охватила его руками за шею, прижалась тесно к Мишкиной груди, облеченной в пропахшую дымом и хвоей фуфайку и затихла.

Когда Мишка добрался до избушки, девушка уже глубоко спала.

Он уложил ее бережно на укрытые лапником нары и сел у окошечка, прислушиваясь к неизведанным чувствам, полчаса назад поселившимся в его душе, но уже укоренившимся так, словно он вечно жил с этими чувствами и так же вечно будет жить дальше.

Маля чуть слышно дышала. Ночь была светла, как день. За окошком сияла прожектором луна. 

Комментарии (0)

    Вы должны авторизоваться, чтобы оставлять комментарии.