Выпуск № 1 - выходит с апреля 2016 г.
Рукописи присылать по адресу:
jana.zhemoitelite@gmail.com
Авторизация
/
Регистрация
Литературно-художественный журнал Союза молодых писателей «Северное сияние». Главный редактор: Яна Жемойтелите (при участии Сергея Пупышева)
Гимны
Яна Жемойтелите
Гимны

 

Яна Жемойтелите родилась в Петрозаводске в 1965 году. Окончила Петрозаводский госуниверситет по специальности "финский язык и литература". Работала преподавателем финского, переводчиком, зам.директора Национального театра, зав.отделом прозы и главным редактором журнала "Север", библиотекарем. Писатель, поэт, драматург.

 

I. Allegro molto

Я далеко не великий знаток музыки, и консерватория, как ни глупо, у меня до сих пор ассоциируется с консервами, причем советского образца. Потому что картошку с рыбными консервами в масле мы часто употребляли при социализме, почитая еще за хороший ужин. Однако это чисто бессознательная ассоциация, не самая плохая — она сразу вытягивает картинку: зимний вечер, кухня с желтыми стенами, яркая лампочка Ильича под потолком и мама у плиты… Давно прошедшее и дорогое только мне.

Если отогнать нахлынувшее воспоминание, на донышке останется что-то торжественно-парадное, как фрак дирижера. Потому что на симфонические концерты, наверное, до сих пор принято одеваться нарядно, чтобы соответствовать атмосфере.  Впрочем, я очень давно не бывала на симфонических концертах. А тут вдруг меня пригласили послушать французскую органную музыку в нашей  консерватории. Туда приехали московские певица и органистка, и желающих послушать ожидалось достаточно много. В общем, около семи вечера я была в вестибюле концертного зала, одетая почти что во фрак, правда, в женском варианте, то есть в классическом черном костюме и агатовом колье в виде морских звезд – без них костюм смотрелся чересчур скучно. И уже в вестибюле ощутила себя самой нарядной. Дам в декольте не случилось, пожилые  поклонницы органной музыки были в трикотажных кофточках, а редкая молодежь пришла в одежде унисекс, то есть в толстовках и джинсах. Классическим видом отличались разве что сами преподаватели консы. То есть посмотришь на человека, и сразу понятно, что он давно определился в своих воззрениях, отсюда законченность и лаконичность в одежде – костюм, галстук…

Примерно так лаконично выглядел Андрей С., с которым мы встретились перед концертом в надежде успеть еще выпить кофе в буфете. Это, наверное, входило в ритуал праздника – симфонический концерт мне по крайней мере до сих пор представлялся праздником, и это тоже было из детства, когда на фоне всеобщего дефицита в фойе театра или концертного зала можно было выпить лимонада и съесть бутерброд с черной икрой, при этом думалось: «Вот это жизнь!». Как ни странно, дом лицедеев принимался за настоящую жизнь, а то, что ею и было, казалось временным и вовсе не важным.

Консерваторский буфет разочаровал. В эпоху гастрономического изобилия в буфете торговали исключительно растворимым кофе в пластмассовых чашечках и каким-то печеньем. Вдобавок царил там почти вокзальный неуют и сквознячок, будто созданный непрерывным пассажиропотоком. Невольно возникало впечатление всеобщего притворства, когда все прекрасно понимали, что притворяются, но молчат. Потому что действительно глупо возмущаться работой буфета перед органным концертном.  Буфетчица того и гляди спросит: «А ты зачем сюда пришел, товарищ?»

Андрей С. был человеком из моей юности, когда большие надежды возлагались на будущее, казавшееся гораздо более состоятельным, нежели жиденькое настоящее эпохи перемен, всеобщей перестройки организмов. Потом эти надежды благополучно лопнули, и в остатке обнаружилось то же выживание, что и четверть века назад, разве что минуты, текущие мимо, стали особенно остро восприниматься именно как время нашей жизни, которое потом никто не компенсирует,  если оно утекает впустую.  А чаще всего оно и утекает впустую, занятое сидением на планерках или  составлением отчетов, которые затем и нужны, чтобы создать видимость насыщенного событиями времени. И не важно, случились ли эти события в действительности или просто отражены в отчетах как свершившиеся.

– Ты хоть какие-то исследования успеваешь писать? – спросила я Андрея С. за растворимым кофе, подозревая, что педнагрузка отнимает все силы. 

Андрей С. только отмахнулся, мол, студенческие работы едва успеваешь прочитать. В основном сдутые из Интернета. Однако сейчас о них можно было не думать, потому что мы пили растворимый кофе в буфете консерватории в предчувствии погружения в инобытие органной музыки. Ведь если звучит музыка, то только она и  существует.  В этом музыка подобна боли. Ее  нужно вот именно пере-живать из момента в момент.  От нее нельзя отмахнуться, тем более нельзя, если она не нравится.  Музыка разворачивается во времени твоей жизни, вырезая сознание из контекста обыденности, отчетов, студенческих работ и желтого вечера середины зимы. Желтого – из-за яркого света электроламп, которые с улицы создавали ощущение праздничной иллюминации, а внутри, в фойе, слишком откровенно выдавали обыденную одежку публики. Как будто это была не консерватория, а ДК эпохи социализма. 

Наконец броуновское движение вокруг нас упорядочилось, его участники направились в зал, чтобы занять свои места, и мы вместе с ними. Сам по себе этот момент моего присутствия в концертном зале уже вырывался из обыденности даже до начала концерта, поэтому внутри поерзывал вопрос «А  что я делаю здесь?», возможно, рожденный легким страхом перед органной музыкой. Потому что когда звучит орган, я вижу темно-красные переливы звуков, напоминающие тяжелые капли крови.…

На сцену вышла ведущая в длинном черном платье, дополненном крупной бижутерией на шее… Словом, я так и не могла принять условность происходящего,  ненадолго выскочив из обыденности.

Поприветствов зрителей, ведущая  рассказала, что до нас дошли только единичные образцы французской органной музыки XVII века.  Они естественным образом продолжают традиции ренессансного вокального письма, заимствуя из григорианских первоисточников мигрирующий cantos firmus, транспозицию его отдельных сегментов и что-то еще, чего я совсем не поняла. И почувствовала себя тем более глупо, потому что в зале наверняка сидели меломаны, для которых смысл высказывания был вполне прозрачен.

– От Жоскена композитор заимствует остинантные полифонические вариации. Отдельные сегменты становятся материалом для имитационного развития, образующего в целом мотетную форму, – произнесла ведущая, и я плотнее вжалась в кресло.

Андрей С. проворчал, что ведущая говорит слишком много и что пора уже наконец слушать музыку.  Однако она принялась рассказывать биографию композитора, который родился в провинции и с детства страдал слабым зрением, но оказался чрезвычайно упорным в музыкальных занятиях и в четырнадцать лет уже играл в церкви. Несмотря на удачную музыкальную карьеру, дальнейшая жизнь композитора была исполнена страданий и потерь. Он тяжело  переживал смерть младшего брата, потом сына, а потом и жены. Музыка спасала, давала ему утешение и пристанище. «Гимны», которые мы сегодня услышим, с одной стороны, традиционны для французской органной музыки, однако они принадлежат скорее светской, нежели церковной традиции…

Наконец на сцену вышла органистка, одетая довольно изысканно, но странно для органного вечера – в ярком богатом платье фольклорного стиля. Вдобавок девушка, сопровождавшая ее как тень и призванная переворачивать ноты, и вовсе была в обтягивающем  трикотажном платьице, под которым читался абрис трусов. Невольно возникло впечатление базарчика, который периодически вырастает сам собой по соседству с консерваторией.  Там по осени продают яблоки и сухофрукты вперемешку с белорусским трикотажем…

II. Adagio

И вот раздались первые звуки – странные, дребезжащие, вовсе не характерные для органа. Звуки не сливались воедино, и каждая следующая музыкальная фраза противоречила предыдущей, как будто два человека разговаривали на повышенных тонах, при этом не слыша друг друга, каждый доказывал что-то свое. Даже не доказывал, а просто пытался перекричать того, второго, глухим старческим голосом, что вот, ты же мне обещал…  А кто Андрей С., как и я, удивленный дисгармоничным звучанием. – Трубы еще подсвечены красным, как будто за ними вход в преисподнюю…

И тут только я заметила, что расположенные террасами трубы органа буквально пылают багровым пламенем, за которым открывается некое пространство, подобное красному зеву, то есть так именно кажется, никакого зева там нет на самом деле. Но кто скажет, что оно такое – это «на самом деле». Так, внутри музыки, поплыли чередой отрывочные видения, выдернутые из глубин памяти – моей или не моей. Какие-то рожи, искаженные кривляньем, стаи черных птиц с разинутыми клювами, из которых вырывались злобные крики, дым и копоть пожарищ… Может быть, это всего лишь архетипические картинки ада, до поры утопленные в бессознательном? Но что если музыка – это возможность услышать чужую жизнь, тогда полуслепой композитор всякий раз садился за инструмент именно затем, чтобы отогнать полчища нечисти, пытавшейся проникнуть в храм через дымоход или – чего уж там – через цветные витражи? Или нечисть гнездилась в самом органе, подобно осиному рою, и звуки поднимали ее с насиженного места?

Постепенно звучание органа смягчилось. Аккорды больше не были красными, но трубы по-прежнему пылали, не желая сдавать позиций. Мне представился композитор, который сидел за органом в костеле, исполненном холода злой зимы. Дыхание обозначалось в воздухе паром, будто сама душа зримо устремлялась в небеса. Узловатые пальцы заставляли орган рассказывать историю таких огромных потерь, которые невольно рождают в сердце ропот на самого Бога, ведь Он вдобавок таится, не желая ничем проявлять себя. И на что же еще надеяться, если и тело подводит – глаза различают только смутные контуры, вероятно, еще из общего нежелания созерцать несовершенство мира, а ноги, бывает, отказываются идти на службу в костел от сомнения в милости Всевышнего. Но что же тогда в остатке, кроме самого сомнения? В остатке музыка. Она приходит, когда уже не остается никакой надежды. Растет изнутри, наполняя уставшие мышцы силой, а голову – ясностью. И тогда ослепшим глазам открывается инобытие…

Теперь орган исторгал ярко-зеленые изумрудные звуки, и пламя труб потускнело, но не погасло.

– У тебя может получиться интересный рассказ, – неожиданно шепнул мне Андрей С. – о том, как композитор получил свой дар в обмен на жизнь тех, кто его любил – в юности подобные сделки совершаются очень легко. И, только оставшись в одиночестве, понял, что  вместе с близкими ушла и его собственная жизнь, а музыка, которую он написал, далека от небесной гармонии....

Тогда кому же адресовались эти «Гимны», и чьи голоса спорили в них до явно слышимой хрипоты? А они спорили точно, если и Андрей С. уловил этот диалог – старого органиста… и кого?

Кто может предложить земную славу и более-менее сносное существование, которое в любые времена —  если не предмет вожделения, то уж точно крайняя степень мещанских мечтаний престарелых родственников, что наставляют неразумных юнцов? Не из своекорыстных побуждений вовсе, а вот именно что из пожелания добра. Только добро это не простирается дальше уютного гнездышка с теплой постелью и непыльной работы… Хотя предметом сделки было сочинительство. А это штука рангом повыше. Впрочем, кто знает? Может быть, юному органисту однажды предложили именно более-менее сытую жизнь, только и всего. Потому что его собственный отец едва сводил концы с концами, работая на износ, и если сынок не проявлял должного усердия за музыкальными упражнениями, лишал его луковой похлебки, а то и поколачивал чем под руку попадет. А попадала чаще всего увесистая линейка —  тогда все вещи делались основательно, не то что нынче. И вот однажды в холодном костеле — наверняка ведь не отапливали — почти механически нажимая на клавиши заиндевевшими пальцами, мальчишка возроптал. Про себя, не вслух, его все равно бы никто не услышал. Однако и внутреннего ропота оказалось достаточно, чтобы получить простое предложение: но ты же хочешь, чтобы твое усердие было вознаграждено и чтобы наконец кончилось эта жалкое существование, в котором погрязла твоя семья. Для тебя – кончилось, ведь ты достоин лучшей доли, нежели твой папаша, который через полгода по пьянке утонет в пруду. Понимаешь, он все равно утонет?..

А сочинительство пришло потом. Но не как компенсация за череду горчайших утрат, а как бы наперекор. Как крик внутри одиночества или, может быть, попытка обозначения смысла или сотворения иного, лучшего мира, в котором можно было бы разместить всех ушедших… Но и этот мир на поверку оказался порядочным адом, исполненном тварей тьмы, которые носились с диким хохотом в опаленном пространстве…

III. Allegrosostenuto

Наконец орган умолк, и огненное дыхание труб потухло. А вместе с тем закрылось инобытие, в котором старый композитор нервными аккордами пытался изгнать из костела разыгравшихся бесов. Как всегда в консерватории, аплодировали стоя и даже случилась пара выкриков «Браво!», но расходились молча, и в этом молчании чувствовалась глубокая растерянность и даже подавленность, рожденная самой музыкой. В гардеробе старушки-меломанки сдержанно кивали друг другу. И опять возникло ощущение всеобщего притворства, когда все притворяются именно потому, что иначе непонятно, как себя вести.

Мы вышли на улицу. Лед середины зимы сковал не только пространство двора, но деревья, и фонари, и стены домов, и, казалось, сам воздух, покалывавший лицо. Нам было по пути, в самый конец  проспекта, который вытекал из троллейбусного кольца возле консерватории и прямой линией устремлялся к заводской окраине, усаженной деревянными бараками. Мы оба уже много лет жили там, вытесненные на задворки общественного сознания из гущи жизни, называемой еще социальной реальностью. Меня так кажется постоянно, что где-то за окошком или в соседнем кабинете гудит настоящая жизнь, из которой я однажды выпала и никак не могу заскочить обратно. А то, что творится вокруг меня, никак не может называться настоящей жизнью. Жизнь должна быть яркой и продуцировать красоту, а не теплиться тусклым огоньком, освещая только абрис предметов на расстоянии вытянутой руки.

По мере продвижения вперед по ледяному проспекту Андрей С. неспешно повествовал о том, что  конспект лекции, занесенный по-старинке в тетрадь, лучше записи на сотовый телефон и прочие гаджеты, которые только создают иллюзию, что все знания находятся под рукой. Конспект – это концентрированная суть, при необходимости в нем очень легко заполнить лакуны…  Навстречу нам попадались разве что компании подростков, громко смеющихся неизвестно чему, разве что окончанию еще одного дня, который призван был добавить что-то в зыбкую ткань бытия, вышить на ней знаки минувшего. Но состоялся ли он одинаково для всех или промелькнул мимо как что-то малозначимое? Хотя по большому счету в конспекте бытия застревает какая-то ерунда, а вовсе не глобальные события. Почему-то помнятся именно малозначимые штуки вроде картошки с рыбными консервами на ужин, кофты с человечками, забытой однажды на том берегу, красного ранца, который до сих пор существует где-то на антресолях, и еще — рыжей собаки, которая однажды лежала у нашего подъезда и с упоение грызла огромную кость… По этим маленьким зарубкам можно восстановить прошедшее, неравное официальной биографии,  но настоящее, трепетное, ощутимое почти тактильно, но в то же время ускользающее, зыбкое.

Композитор не заключал сделки, она не имела вообще никакого смысла. Либо тогда это был бы слишком большой обман, потому что движение вперед по реке жизни – это всегда череда невосполнимых потерь. Теряешь, очень редко приобретая что-то взамен. Может быть, для того, чтобы наконец утвердиться в своем самостоянии, однако новая потеря всякий раз сбивает с ног. Или, может быть, для того, чтобы освободиться от земных привязанностей, подготовившись к погружению в инобытие. При этом тело подводит, а Он таится, и знаний никогда не бывает достаточно. И что же тогда в остатке, кроме сочинительства гимнов как попытки переписать набело собственную жизнь, оправдаться за малодушие, маловерие, но более того — за прекраснодушные надежды на самой заре, потому что обманулся однажды, решив, что жизнь — это лимонад и бутерброды с черной икрой. А ведь по сути никто ничего такого не обещал, кроме разве что более-менее сносного существования в том случае, если ты будешь хорошо учиться и слушаться старших.

Дорога темна, только в самом конце ее маячат какие-то огоньки. И мы бредем на них потому, что знаем по прежнему опыту, что там – дом. Там, может быть, кто-то ждет. Но если и не ждет, это уже не так и важно. Потому что финальный аккорд дня все-таки состоялся. Ярко-зеленый, опять внушающий зыбкую надежду на то, что все в конце концов как-то само собой обустроится.

Март-апрель 2016

 

Комментарии (0)

    Вы должны авторизоваться, чтобы оставлять комментарии.