Выпуск № 1 - выходит с апреля 2016 г.
Рукописи присылать по адресу:
jana.zhemoitelite@gmail.com
Авторизация
/
Регистрация
Литературно-художественный журнал Союза молодых писателей «Северное сияние». Главный редактор: Яна Жемойтелите (при участии Сергея Пупышева)
Детские дневники военных лет
Лилия Щербакова
Детские дневники военных лет

Лилия Валерьевна Щербакова, кандидат культурологии, доцент кафедры "Философия, история и культурология» Астраханского Государственного Технического университета. Живет в Астрахани.

О книге «Детская книга войны. Дневники 1941-1945 гг.»  Москва: «Аргументы и факты», «АиФ. Доброе сердце», 2015

 

Война не может пониматься лишь как боевые действия противников. Самые незащищённые её участники – дети. Они видят войну совсем иначе, чем взрослые. Детский взгляд отсекает всё ненужное, акцентирует внимание на самом важном. 

 Одним из самых пронзительных и страшных свидетельств на Нюрнбергском процессе стал дневник одиннадцатилетней ленинградской школьницы Тани Савичевой. Этот дневник, содержащий всего девять строк, может быть назван одним из главных скорбных символов Великой Отечественной. Но сколько ещё дневников, которые вели дети на той войне, получили известность? Опубликованы лишь единицы, и в апреле 2015 года журналисты еженедельника «Аргументы и факты» представили уникальный проект «Детская книга войны». Она включает в себя детские дневники 1941-1945 гг., написанные в гетто, в тылу, в оккупации, в осаждённом Ленинграде. До сих пор ничего подобного ещё не делалось. Журналисты разыскивали дневники в частных и государственных архивах, в музеях. Часть подобных записей в редакцию приносили родственники тех детей, которые вели эти дневники. 

В книгу вошли 35 страшных свидетельств. Каждый дневник – открытый и достоверный взгляд на войну, непосредственный отклик на происходящее. Как пишут сами журналисты в предисловии к Книге, в итоге получилось «тридцать пять разных войн…». Писатель Даниил Гранин отмечает: «Дневники военных детей – это свидетельства удивительной наблюдательности и беспощадной откровенности, часто невозможной взрослому человеку... И потому их свидетельства, их доказательства подчас гораздо важнее для историков, чем дневники взрослых». Самая страшная глава в этой Книге, по мнению Д. Гранина, посвящена блокадному Ленинграду. 

Судьба каждого ребёнка, чьи дневниковые записи собраны в Книге, конечно же, уникальна. Кто-то пережил весь ужас блокады, потеряв близких, кто-то умер от голода, кого-то убило снарядом, о некоторых вообще ничего не известно. Однако всех подростков связала блокада, задав их судьбам общий вектор развития. Поэтому то, что представлено в этих дневниках, не может восприниматься только как единичное, ведь каждая строчка – свидетельство общего видения мира, общего отношения к происходящему. Некоторые начинают вести дневник с первых дней войны, другие приступают к записям позже, а кто-то начинает это делать под влиянием личных трагических событий. Для большинства подростков дневник становится лучшим собеседником, позволяющим хоть осмыслить происходящее и отчасти упорядочить окружающий хаос.

Ни при каких обстоятельствах ребята не расстаются со своими дневниками, берегут их как самое дорогое, несмотря даже на протесты взрослых. Лера Игошева (14 лет) отмечает, как мама злится на все попытки дочери иметь дневник под рукой. А Лера чего только не предпринимает, чтобы не оставить его где-нибудь, даже к пальто пришивает! С дневником она чувствует себя более уверенно: «он утешает и придаёт бодрости». При этом само наличие дневника тщательно скрывается даже от самых близких друзей. Дневник становится главным собеседником и товарищем. Ещё 20 сентября Лера даёт дневнику торжественную клятву сохранять настойчивость, энергичность, быть культурной, продолжать образование.

Для Юры Рябинкина (16 лет) дневник выступает как свидетельство его собственного существования: «Не придётся мне перечитывать его, перечитает кто-нибудь другой, узнает, что за человек такой был на свете – Рябинкин Юра, посмеётся над этим человеком, да…». И вопреки маме, утверждающей, что «дневник сейчас не время вести», Юра настойчиво утверждает, что дневник вести не бросит. Обещание своё он сдержит и, уже умирая, передаст свой дневник как самое дорогое, что у него было, медсестре в госпитале.

Речь в дневниках в первую очередь идёт о бомбёжках и обстрелах, голоде и холоде, а, главное, о смерти. Почти все подростки впервые так близко сталкиваются со смертью. Маруся Ерёмкина (14 лет) пишет: «Город – фронт, в данный момент мы не думаем о жизни, на каждом шагу смерть». В дневниках постоянно отмечается огромная смертность среди горожан. Но к ней подростки относятся иначе, чем взрослые. Потрясает не смерть вообще, а смерть близких людей.  Для Тани Вассоевич (13 лет) смерть брата Вовы является страшным событием, ведь до этого она не видела смерть так близко. Впервые ей приходиться оказаться на кладбище: «Как оказывается, всё просто», – констатирует Таня после его посещения. Через месяц у Тани умирает мама, и вид покойника уже не вызывает страха, тело мамы пролежало в комнате 9 дней, прежде чем удалось похоронить её. Таня отмечает, что смогла похоронить обоих, и брата, и маму, в гробах, купив их за хлеб на рынке. Не все жители города могут себе позволить быть даже просто похороненными. Неубранные трупы лежат на улицах, в соседних квартирах. Лера Игошева сетует, извиняется, что не смогли похоронить папу в гробу, но пытается оправдаться тем, что место на кладбище выбрали хорошее, светлое.

Миша Тихомиров (15 лет), проходя 20 декабря мимо Волкова кладбища, отметил «большое «оживление», массу гробов. Всё это производит на мальчика сильно впечатление. Однако эти смерти довольно абстрактны, а когда ему позже сообщают о смерти учителя, он называет его «второй жертвой голода».

Подростки стараются дистанцироваться от смерти. По мнению Леры Игошевой, фугасная бомба в их дворе «упала удачно» – погиб всего один человек. Но чуть раньше, узнав о гибели мамы подруги, Лера переживает эту смерть как трагедию. Двенадцатилетний Коля Васильев оставляет короткую, но глубокую по смыслу запись о смерти своего 16-летнего брата Лёши: «Он болел и работал и много изведал от этого и скончался». Коля описывает смерть соседей и родных, с ужасом отмечая, как умирают здоровые люди, голод не щадит никого. Смерть последнего родного человека – мамы – в начале апреля 1942 года подводит некую черту под прежней жизнью Коли: «Всё кончено, я остался один». Это событие вынуждает мальчика самостоятельно принимать судьбоносные решения: он уходит из дома и, согласно сведениям Музея обороны и блокады Ленинграда, становится сыном полка, после поступает в Нахимовское училище. Смерть близких сделала всех подростков не просто старше, но и не по годам ответственными как за свою судьбу, так и судьбы их родных, оставшихся в живых.

Количество смертей в осаждённом городе столь велико, что Миша Тихомиров 9 января 42 года так отзывается о полураздетых трупах на улице: «Трудно будет выдержать этот месяц, но надо крепиться и надеяться». Свою собственную смерть подростки редко считают возможной, лишь иногда вероятной. Лена Мухина (17 лет), понимая, что стояла на краю гибели в феврале из-за отсутствия продуктов, пережив в это время смерть мамы, отмечает: «Я осталась жива и хочу жить».

Подростки многое воспринимают несколько иначе, чем взрослые. Это можно отнести и к известию о начале войны. Таня Вассоевич улыбается, услышав объявление о начале войны, в то время как её мама плачет. Майя Бубнова (16 лет) в ноябре 41 года отмечает, как резко изменились взгляды на события, как трансформировалось восприятие происходящего за прошедшие месяцы от начала войны. Ей «смешно, вернее, странно» вспоминать, как они боялись с подругой, что война пройдёт мимо них, как было интересно представлять себе, что они похожи на участников гражданской войны. Воспитанные на героическом прошлом, девочки искренне жаждут помочь Родине, доказать, что не зря существуют на этой земле.

Но, несмотря на кардинальное изменение взгляда на войну, у всех осталось главное стремление – встать на защиту страны. Некоторые подростки пишут, что не сама смерть пугает их, а боязнь, что не успеют отдать свою жизнь за Родину. Боря Капранов (16 лет) неоднократно подаёт заявление на фронт, как и многие из его товарищей. Боря служит в полку противопожарной обороны, но его непреодолимо влечёт на фронт: «Какая-нибудь шальная бомба залетит, и умрёшь, не принеся пользы, а на фронте мог бы принести… Хочу отомстить за товарищей, за Родину». И Юра Рябинкин мечтает умереть, защищая Отчизну, раз всё равно состояние здоровья (он болен плевритом) не позволяет осуществить его мечту стать моряком и оставляет мало шансов на выживание в кромешном холоде и голоде.

Не испытывавшие ранее жгучей ненависти к кому бы то ни было, подростки начинают люто ненавидеть врага: «наглые фашистские захватчики» посягнули «на наше счастье, нашу свободу», «...проклятые германские изверги. Я никогда не была злой. ... А теперь я ненавижу этих сволочей за то, что они исковеркали нашу жизнь, изуродовали город». Олицетворением врага в дневниках подростков в первую очередь выступает  Гитлер. «Адольф Гитлер – эта гадина, кажется, угостит нас на праздник как следует своими «своеобразными подарочками», – рассуждает Маруся Ерёмкина в преддверии 7 ноября. Образ врага, видимо, требует персонификации, поэтому вся ненависть подростков так конкретна. Валя Петерсон (около 14 лет) пишет: «О, если бы я могла, то придумала бы Гитлеру жуткую смерть». Майя Бубнова отмечает, какую месть её подруга уготовила Гитлеру: она «прежде всего заставила бы его выучить историю партии на древнееврейском языке».

Юра Рябинкин задаётся вопросом: «На что надеется сейчас Гитлер? На создание своей империи, самый замысел которой будет проклят человечеством будущих дней. И вот из-за какой-то кучки авантюристов гибнут миллионы и миллионы людей! Людей!.. Людей!!!».

Пережитое заставляет подростков переосмыслить многие аспекты войны, известные им из истории и литературы. Лера Игошева, закончив чтение романа «Война и мир», совершенно не соглашается с Львом Толстым в его трактовке Наполеона и Кутузова. Девочка даёт им свою, нелицеприятную, оценку: «Жалкие людишки, игрушка судьбы, ярлычки событий». Осознав весь ужас войны, девочка категорически не желает восхищаться великими полководцами прошлого.

Кстати, книги занимают в блокадных детских дневниках особое место. Об очень многих вещах и событиях ребята пишут кратко, без подробностей. Очень редко описывается школа, не всегда упоминаются друзья и даже о первой влюблённости ребята оставляют скупые строки. Но самое сокровенное выходит на первый план: фиксируется точно время смерти кого-то из близких, что и сколько съедено на обед, какие чувства в настоящий момент переживает автор-подросток и какие книги он читает. В страшный холод и на пустой желудок ребята читают и перечитывают Толстого, Тургенева, Гюго, Вольтера, Гончарова, Диккенса, Лондона, Дюма и т.д. Миша Тихомиров отмечает, что папа смог на толкучке приобрести томик с главными произведениями О. Уайльда, и они всей семьёй зачитываются им.

Ребята не просто читают книги, но и дают им свои оценки: потрясающая, увлекательная, хорошая, удивительная. Маруся Ерёмкина рассказывает, как, попав под обстрел, побежала домой к живущей рядом подруге. Последней не оказалось дома, и Маруся, забежав в квартиру, взяла «Дым» Тургенева и начала читать под звук рвущихся рядом снарядов. Ребята получают удовольствие не только от художественной литературы. Так, Юра Рябинкин, получив в день рождения деньги на еду в столовой, покупает шахматный учебник, Миша Тихомиров радуется подаренным на день рождения книге об искусстве и альбому для рисования. С увлечением Миша описывает, как собирает микроскоп и позже удачно его испытывает в промёрзшей квартире. Люда Отс с приятелем постоянно разговаривает о книгах, о театре. Лена Мухина сетует, что получаемое искреннее удовольствие от посещения театра, «я бы каждый день ходила бы в театр», перекрывается мучением от возвращения домой по страшному морозу.

Происходящие события заставляют подростков многое пересмотреть и переосмыслить. Так, в начале войны не многие верят в возможность окружения или сдачи города. От эвакуации искренне отказываются многие, радуются, когда не могут попасть на покидающий город транспорт. Предстоящее ещё не вызывает ужаса. Галя Зимницкая (14 лет) в конце июня обучается в санитарном кружке. Они с подругами относятся к происходящему со смехом, не предполагая, что будут настоящие раненые. Однако уже к середине июля резко меняются интонации её дневниковых записей: «старшие товарищи постепенно исчезают» – уходят на фронт, и подростки – «мы» – заняты не детскими заботами. «Другие дела … тревожат детские души».

Желание хоть как-то, хоть чем-то помочь городу очень сильное. Майя Бубнова описывает, как они с подругой отчаянно мечутся по различным местам, где они могут пригодиться: госпиталь, райком комсомола и т.д. С удовлетворением отмечает, что их взяли на завод. Галя Зимницкая и работающая с ней в госпитале подруга, несмотря на страшное чувство голода, категорически отказываются на предложение медсестёр поесть (остаётся еда, когда умирают раненые): «Боимся, как бы не подумали, что мы ходим в госпиталь из-за еды».

Тема голода – самая жгучая во всех дневниках, самая страшная, самая болезненная. 12 ноября 41-ого Маруся Ерёмкина с ужасом  констатирует, что наступил настоящий голод, что хлеба уже назавтра не выдают, и ленинградцев ожидает голодная смерть в ближайшее время. Девочка осознаёт, что отсутствие хлеба – проблема стратегическая: рабочие, стоящие сутками у станков, не могут полноценно трудиться, похлебав лишь овощного отвара. Трагедия города в данном случае неразрывно связана для Маруси с собственной судьбой. Переживая за ленинградцев, девочка оплакивает и свою участь: она боится умереть вдали от близких или остаться калекой, страшась, что от голода все жители могут сойти с ума.

В период с октября 41-го по март 42-ого голод и всё, что с ним связано, – главная тема большинства дневниковых записей. Весь дневник одиннадцатилетнего Юры Утехина – это скупое перечисление ежедневных продуктов питания, которые им выдают в детском доме. Они с братом Аликом попали в это учреждение потому, что родители работали круглосуточно, забирая детей лишь на выходные. И Юра скрупулёзно описывает, что выдавали детям на завтрак, обед и ужин. Так, 21 января 1942 года записано: «Обед – кусок хлеба (в два раза меньше, чем на завтрак), тарелка пшённой похлёбки (одна вода), пшённая каша…», через день описание обеда: «кусок хлеба, суп с лапшой (7 лапшинок), каша… (2 столовых ложки)». 26 января Юра отмечает, что завезли кур, и в обед был куриный суп – на 90 человек положили 2 (!) куры.

Описания того, что съели за день, ребята включают в одно предложение наряду с другой информацией. Например, с перечислением полученных оценок. Учёба и еда в дневниках иногда тесно переплетаются. С одной стороны, недостаток еды не позволяет хорошо учиться: «Я хотел на днях заняться алгеброй, – пишет Юра Рябинкин 25 октября 41 г., – а в голове не формулы, а буханки хлеба». С другой стороны, в школе, училище иногда можно получить тарелку супа или каши, и ребята идут на занятия не только за знаниями, но и за возможностью элементарно выжить. Лера Игошева отмечает перед новогодними каникулами, что в школе обещают кормить, и, значит, придётся заниматься: «Да, такое время, что всё связано с едой». Но к концу каникул Лера констатирует, что занятия дома делать не может, и её это уже не так волнует, как раньше. Валя Петерсон на вопрос знакомых «Как ещё она может ходить на занятия?» отвечает, что хочет учиться, да «ещё суп дают».

Хотя, если в школе нет возможности поесть, то учёба отходит на задний план. Так, Люда Отс, работающая в госпитале, решила с подругой отложить учёбу до мирного времени, так как совмещать школу и госпиталь невозможно – «на пустой желудок много не выучишь». Впрочем, никто из ребят не собирается совсем бросать учёбу, они все осознают её необходимость. «Учиться, вообще говоря, не хочется совершенно ..., а учиться нужно», – уговаривает себя Миша Тихомиров. А Лена Мухина настаивает, что в такое суровое время её патриотизм как раз и должен проявляться в том, чтобы хорошо учиться.

Если случается поесть более сытно, это сразу отражается в дневниках. Лена отмечает большую радость, когда соседка поделилась столярным клеем, и они с мамой приготовили из него очень вкусный и полезный студень, который им очень понравился. Запись от 9 декабря 41 года Миши: «Днём поели клею, попили горячего кофе с хлебом, с салом, полусухарём и галетиной. Всего, конечно, минимальное количество, но всё это из ряда вон выходящее событие». Галя Зимницкая с восторгом, как о чём-то волшебном, рассказывает, как в новогодний вечер вспомнила о конфетах из пастилы, которыми несколько лет украшали ёлку. Она достаёт из коробки с игрушками 15 конфет – целое сокровище, и её счастье запредельно.

Становится очевидным, что известие о повышении нормы выдачи хлеба не проходит незамеченным ни для кого: 25 декабря воспринимается как очень радостное, обнадёживающее событие. Появляется надежда: «Теперь мы будем жить» (Боря Капранов), «Это показатель нашего положения на фронте. У населения приподнятое настроение. Все воспрянули духом» (Миша Тихомиров). И хотя пик смертности придётся на январь-февраль, когда многим истощённым людям уже не поможет эта незначительная прибавка, 25 декабря 1941 года станет знаковым днём для блокадного Ленинграда. Боря и Миша не умрут от голода, но блокаду не переживут. Оба юноши погибнут под обстрелами.

Одновременно с ужасом и радостью (как «нечто и приятное, и очень мерзкое», по выражению Леры Игошевой) в дневниках описываются случаи, когда на обед смогли достать кошку. Если первую кошку Лера с семьёй ели, пряча глаза, то уже потом вторую кошку ели «безо всякого отвращения». В семье Аллы Киселёвой условились называть кошек «кроликами», чтобы было не так ужасно. Валя Петерсон отмечает, что её немного тошнит, когда она ест кошачье мясо, но так есть хочется, «что противное кажется вкусным». Для семьи Миши Тихомирова событием становится получение немного мяса 1 марта 1942 года. Мясо съедается сырым, «с маленькими кусочками хлеба», что описывается словами «замечательно вкусно». Валя Петерсон, посетив 6 января неожиданно «шикарную» ёлку, отмечает, что все зрители не столько смотрели спектакль «Овод», сколько ждали праздничного обеда. Ни о постановке, ни о самой ёлке Валя больше ничего не сообщает. Лишь только пишет, что артисты играли в летней одежде при двадцатиградусном морозе внутри театра. Но обед был описан подробно: «тарелка супа лапши, 150 гр. пшённой каши с соусом, и 50 гр. хлеба, и соевого желе 50 гр. Мы забыли всё: и стужу, и боль в ногах от долгого стояния».

То, что раньше ещё воспринималось всеми как немыслимое, голод заставил ощущать вполне приемлемым. Семья Вали долго не могла смириться с мыслью, что придётся съесть свою собаку Сильву. Но пришло время крайнего голода, и Валя 12 ноября уже пишет, что, вероятно, и собаку придётся засолить, как солят они кошек. А через месяц девочка с горечью отмечает, что её «бедную» Сильву съел кто-то другой.

Впрочем, голоду, доводящему людей до крайностей, не по силам заставить многих переступить через страшную черту и довести до преступлений. Хотя ребята в дневниках отмечают слухи о случаях людоедства, о нападениях на слабых и поедании трупов. Но некоторые соглашаются лучше голодать, чем покупать на базаре мясо сомнительного происхождения (оно вполне может быть срезано с умершего человека). Удивительно, что голод не только разобщает людей, но иногда, напротив, способствует их сближению, отсекая всё лишнее в отношениях. Так, Лера Игошева, отмечающая в начале войны раздражительность по отношению к родителям, с наступлением крайнего голода подчёркивает возникшую близость и взаимность с мамой и папой.

Юра Рябинкин болезненно реагирует, когда одна знакомая называет его «круглым дураком» за то, что он не ворует у богатой соседки. А для него несносна даже мысль о том, что он завидует её относительно сытому положению. Боря Капранов описывает «нехороший случай», произошедший с ним. Один боец-товарищ по противопожарному полку попросил его продать шоколадку для своей больной матери за тройную цену. Боря долго колебался, но, так как деньги ему были очень нужны, согласился на подобную сделку. Узнавшие об этом ребята, устроили товарищеский суд, осудивший поступок Бори как недостойный комсомольца. Юноше вынесли строгий выговор с занесение в личное дело. В строках его дневника сквозит раскаяние и самоосуждение.

В это голодное время единственной возможностью продержаться становятся продуктовые карточки, и ребята описывают их утрату как ужаснейшее событие. Капа Вознесенская (14 лет) с потрясением отмечает потерю кем-то из близких трёх карточек: «и теперь мы живём на 400 грамм хлеба». А семья её – это 5 или 6 человек. Если карточки теряют сами подростки, то их переживания по поводу вреда, нанесённого своим родным, становятся для ребят тяжким испытанием. Лера Игошева, потрясённая недавней смертью отца от истощения, с ужасом переживает, что, в результате того, что у неё украли карточки, она станет невольной причины смерти и мамы.

Но карточки ещё необходимо отоваривать в магазинах, и подростки живописуют, сколько времени они и их родные тратят на сам процесс получения продуктов. Часто приходится идти много километров (транспорт ходит не везде) под обстрелами, по обледенелым тротуарам и стоять в очередях по многу часов – порой безуспешно, потому что продукты завозят в небольшом количестве.

Потеря карточек позволяет узнать людей, взглянуть на соседей и родственников по-другому. Иногда родные люди отказываются помочь, в то время как посторонние, в ущерб себе, делятся последним куском. Так, Лера пишет, что «родной» дядя Боря оказался «более жестоким и бессердечным», чем знакомые Гейн, поделившиеся своим мизерным пайком, в то время как сами умирали от голода. С ужасом ребята в дневниках отмечают, как некоторые члены семьи объедают своих же. И некогда близкие люди начинают вызывать в подростках презрение или даже ненависть. Валя пишет о рождающейся к отчиму ненависти, который не в силах справиться с голодом и съедает все запасы хлеба. Смерть отчима 29 декабря Валя воспринимает с радостью.

Несмотря на собственную слабость и раздражительность, вызванную голодом и холодом, подростки не могут смириться с тем, что кто-то может не сдержать слово или предать близкого. Они не прощают подобного ни себе, ни другим. В некоторых дневниках с негодованием отмечаются случаи, когда кто-нибудь обещает за еду выкопать могилу умершему или отвезти тело на кладбище, но не выполняет обещания. Миша Тихомиров с ужасом описывает, как соседка («какое дать ей название!»), побоялась идти за позвавшим её на помощь мужем, который далеко ушёл в баню и не смог самостоятельно вернуться. Её муж скончался, и Миша воспринял это как прямое убийство.

Но самое большое потрясение на фоне голода и холода для подростков, ведущих дневники, – не изменения, происходящие в других людях, а то, что обнаруживается ими в самих себе. С ужасом и гневом ребята пишут, что не могут сдержать себя, не могут заставить что-то делать, сами иногда не способны удержаться от соблазна съесть то, что принадлежит близким. Юра Рябинкин неоднократно восклицает, что стал эгоистом, что очерствел, что объедает сестру, что не может найти силы, чтобы достать необходимые продукты, а это значит, что из-за него будут голодать мама и сестра Ира. «Я скатился в пропасть, названную распущенностью, полнейшим отсутствием совести, бесчестием и позором (…). Я погибший человек». Юра мечтает умереть, чтобы дневник нашла мама, «прокляла бы меня, грязное, бесчувственное и лицемерное животное», чтобы отреклась от сына. Лена Мухина, перечитав в ноябре дневник, ужаснулась: «Как я измельчала. Думаю и пишу только о еде…», забыв, что существует масса интересных и важных вещей. Она глубоко переживает, что её надежды «быть достойной звания Советского гражданина» не прошли проверку голодом и холодом. Лена сетует, что только и ноёт, как холодно, хотя убеждает себя, что холод можно преодолеть. И Лера Игошева удивляется, что ведёт себя не в соответствии со своим внутренним миром, что становится жёсткой, неблагодарной, что иногда сомневается в своих чувствах к родителям. Для этих подростков обнаружение в себе негативных качеств становится глубоким потрясением. И при этом никто из них не стремится оправдать себя ни в собственных глазах, ни в глазах других.

Ещё одна трансформация, происходящая с людьми в осаждённом городе, не может остаться без внимания подростков. Речь идёт об отношении к вероятной сдаче города немцам. Слухи о подобной возможности отмечаются в дневниках периодически, отсутствие достоверных сведений рождает панику. Поэтому Лера Игошева констатирует как факт, что радио она теперь совсем не верит. Лера решительно не соглашается со своим отцом, рассуждающим о том, что, может при немцах будет не хуже (ведь «хуже некуда»). Лера утверждает, что, несмотря ни на что, они свободны, а при немцах этого никто не гарантирует. Более категорична в своих суждениях Маруся Ерёмкина, которая горюет, что не сможет вернуться домой в деревню, ведь «новости с фронта не утешают». Маруся указывает на то, что спасения от немцев не будет никому, что грабежи и «истязания невинных народов» будут естественным явлением, как это уже происходит на захваченных территориях. Через месяц, в конце ноября, Маруся, отмечает, что Ленинград находится на волоске от гибели, и план Гитлера взятия города измором может осуществиться. С ужасом девочка восклицает: «Ой! Не могу подумать, как не хочется попадать в руки к немцу, ведь к нему не на жизнь, а на смерть».

У многих нет уверенности, что город не будет сдан. Сообщения об оставлении Киева и продвижении немецких войск к Москве вызывают пессимизм. Лена Мухина отмечает, что было сказано много громких слов, что «фашистская нога не ступит в цветущую столицу Украины», но Киев захвачен врагом. Никто не гарантирует, что и Ленинград не сдадут. Девочка подчёркивает подавленность от мысли, что немцы под Москвой. Но позже известие, что немцами расхищены сокровища Петергофа и Пушкина, вызывают у Лены уже не страх, а глубокую убеждённость, что «германскому народу придётся ещё для нас всё реставрировать».

Очень многие ребята не поддаются панике, они категорически убеждены, что Гитлер будет побеждён. Люда Отс 1 декабря 41 года, усомнившись на минуту «неужели это конец?», тут же сама себе строго отвечает: «Нет, мы победим, победим наперекор всем и всему. Мы не погибнем. Мы не можем не победить, потому что... Не всё ли равно почему? Победим и точка! Ленинград падёт, Москва устоит!». Майя Бубнова, вспоминая о начале войны, пишет: «...мы знали, что дальше этой земли немец не пройдёт, она станет смертельным рубежом для него. ... от городских застав мы не уйдём ни на шаг, ни на полшага не отступим». Эта святая вера питает ребят, даёт им силы жить там, где это невозможно. Сообщения с фронта об освобождённых советскими войсками городах (Тихвин, Елец) у ребят поднимают настроение, больше всего радости вызывает победа под Москвой. Галя Зимницкая 13 декабря пишет, что они радовались как дети, узнав об этой победе.

У авторов дневников вызывает негодование, как легко многие рассуждают о приходе немцев, как быстро люди меняются сами. Лера Игошева удивляется, как одна знакомая девочка быстро «перешла к антисемитизму». Майя Бубнова передаёт содержание разговоров, которые периодически слышит на заводе: что некоторые не боятся прихода немцев, так как не являются евреями и коммунистами, что коммунисты, стоящие у власти, сами скоро перекинутся к немцам и сдадут город. Майя искренне возмущается подобными рассуждениями, называя таких людей подлыми и трусливыми. По её мнению, их стремление в жизни сводится к тому, чтобы «нажраться да напялить на себя всякое барахло», за это они «продают Родину и человеческое достоинство». При этом для Майи несомненно, что Советская власть дала людям большие возможности, но отдельные личности не хотят прикладывать усилий для защиты страны, «работать устали», захотели себе «немецких благодетелей».

Война заставила ребят прочувствовать прошлое, понять, насколько счастливым и безоблачным было их довоенное детство. Вспоминая Дворец пионеров, «его вечера, читальню, игры, исторический клуб, шахматный клуб, десерт в его столовой, концерт, балы», домашние вечера и игры с друзьями, походы в кино и театр, чтение любимых книг, Юра Рябинкин осознаёт, что это было счастье, о котором он даже не подозревал. «Счастье жить в СССР, в мирное время, иметь заботившуюся о тебе мать, тётю, знать, что будущего у тебя никто не отнимет». Переживая ужас от происходящего, Юра стремиться забыть прошлое, откреститься от детских мечтаний, старается смириться с тем, что желание поступить в кораблестроительный институт или на истфак никогда не осуществится. Миша Тихомиров, описывая 20 апреля 42 года прекрасную погоду, вьющих гнёзда грачей, первую бабочку, с горечью констатирует, что «весеннее – недоступно». Под влиянием весны ему вспоминается былое, но от ощущения, что война не позволила этому повториться, Мише становится не по себе. Он хочет скорее покинуть «героически постылый и надоевший» город. Боря Капранов рассуждает, как сложилась бы его жизнь, если бы не война. Он закончил бы десятилетнюю школу, поступил бы в военное училище. И тоже мечтает уехать из города.

Прошлая, довоенная, жизнь не отпускает ребят. Многие ребята в новогоднюю ночь в красочных подробностях вспоминают ёлки и подарки довоенного времени. Представляют, как прошёл бы день рождения, если было бы мирное время. «Мы рано созреем, – констатирует Боря ещё в конце ноября 41-го, – От прошлой беспечности не останется и следа. Я чувствую, как у меня меняются взгляды и настроения».

Мечты о будущей мирной жизни удивительным образом поддерживают ребят. Лера пишет, как они мечтают всей семьёй поселиться после войны в тихом южном городке, подальше от суеты большого города. Лена представляет во всех подробностях, как они с мамой поедут на поезде отдыхать, оставляя позади страшные воспоминания о том, что пережили и выстрадали в блокадном Ленинграде. Одна из самых пронзительных записей принадлежит Гале Зимницкой, которая описывает, как они с мамой 10 октября 41 года купили себе в универмаге купальные костюмы, при этом продавщица смотрела на них «как на чокнутых или знающих великую тайну конца войны». Девочка пишет: «Нет, ничего мы не знаем, просто надеемся дожить до мирных дней». Удивительно, что и Лера, и Лена, и Галя пережили блокаду и дожили до Победы.

Как написала Таня Вассоевич, 9 мая 1945 года она встретила «не с радостным весельем, а со строгой радостью». Наверное, это можно отнести ко многим её ровесникам-ленинградцам, потерявших самых близких и переживших самое страшное в той блокаде.

Комментарии (0)

    Вы должны авторизоваться, чтобы оставлять комментарии.