Выпуск № 1 - выходит с апреля 2016 г.
Рукописи присылать по адресу:
jana.zhemoitelite@gmail.com
Авторизация
/
Регистрация
Литературно-художественный журнал Союза молодых писателей «Северное сияние». Главный редактор: Яна Жемойтелите (при участии Сергея Пупышева)
По курсу – Родина
Дмитрий Коржов
По курсу – Родина

 

Дмитрий Валерьевич Коржов родился в 1971 году в Перми. Поэт, литературный критик, прозаик. Окончил Мурманский государственный педагогический институт (1995) и Литературный институт им. А. М. Горького (2002). Работает в областной газете «Мурманский вестник» (1996-2013), редактор субботнего выпуска. Руководитель областного литературного объединения (с 2003). Журналист областной газеты «Мурманский вестник». Живет в Мурманск.

 

* * *

 

Виктор Тимофеев узнаваем. Его нота, его голос отчетливы.

К обретению своего голоса, рождению своей, неповторимой поэтической интонации он пришел через увлечение эстрадной поэзией 60-х, стихами кумиров эпохи «оттепели»: Вознесенского, Рождественского, Евтушенко. В первых его книгах их влияние особенно велико, подчас слишком очевидно. О «совершенно излишней "цитации" других авторов – от Есенина до Вознесенского» еще в 1970-ом писал в рецензии на одну из первых тимофеевских книг профессор Петрозаводского университета Леонид Резников. Писал не без оснований.

 

Грея,

надо мною твои

руки реют...

Повороты, повороты...

                                       Указатели дорог.

Снеговые роты ветер созывает, дуя в рог...

 

«Ночной ритм» – чем не Вознесенский?

 

Мы, кочевники и скитальцы,

что до жизни по-волчьи злы,

     Побывавшие там, где сплетаются

       параллели в морские узлы...

...заявляем:

      во всей Вселенной

          от Москвы и до звездных Лир

             есть один только зов нетленный –-

                 зов земли...

                                              

«Зов Земли!» – чем не Рождественский?

Он сумел переболеть детской болезнью подражания и стал самим собой. Однако отзвуки тех, давних, увлечений слышны и в его нынешних стихах, в сложившейся уже поэтической манере – в его тяготении к стихотворной публицистике, стремлении по газетному оперативно откликаться на каждое сколько-нибудь значимое событие общественной жизни, каждый факт современной истории. Частью поэтического существа Тимофеева стало и характерное для поэтов-шестидесятников «активное отношение к жизни, стремление переделать ее, пробудить спящих».

Публицистика, как свойство не благоприобретенное, к  сожалению, заглушила лирическое начало, данное автору от природы, уродливо извратив его суть.

Но определяющими, основными для него на многие годы стали две темы – земли и моря. Земли как пространства, где веками жили предки поэта, ее, эту землю, возделывая и защищая. Он относится к ней как крестьянин – потомок людей, для которых земля свята, ибо давала жизнь, растила, щедро наделяя силой. Земля для Тимофеева – это поле, на котором трудились деды и прадеды, родная деревенька: «Мне не забыть, что я – оттуда родом, где всем прохожим «здравствуй» говорят...» Вот это «здравствуй!» – во многом знаковое приветствие, не только подчеркивающее одно из оснований русского космоса – коллективизм, стремление к единению, общинному житию, но и утверждающее черточку почти вселенского, планетарного характера – родство наше (каждого человека!) с целым миром. Если мы чувствуем это родство, если оно живет в нас, то незримо удерживает от того дурного, что мы могли бы причинить окружающему миру. Ведь это чувство предполагает определенный стереотип поведения: отношение к другим людям, зверям, птицам, деревьям как к родственникам – с любовью и нежностью. Так что деревенское «здравствуй!» можно расценивать как своеобразную установку на любовь ко всему сущему.

Разговор о земле, «деревушке, где подрос», для Тимофеева почти всегда воспоминание, взгляд в прошлое. Это возвращение – из взрослой жизни – в детство. Его всю жизнь словно неодолимо тянет вернуться (хотя бы в мыслях) туда, откуда в свое время «ушел с одной буханкой хлеба и тремя десятками надежд». Каким запомнилось ему детство? Трудным. Но и таким, о котором (может быть и благодаря трудностям) не стыдно сказать: «Я оттуда родом».

 

Полный день в глазах черным-черно –

пашем, помню, впрягшись в ниву, с мамой.

Встали рано, чуть проклюнулось окно, –

и до ночи, до глубокой самой.

 

                                    «Воспоминание о черноземе»

 

К нелегкой крестьянской доле, не только за плугом, но и на скотном дворе, и на огороде Тимофеев обращается не раз. Вспоминает об этом, несмотря на то, что «полный день в глазах черным-черно», с теплотой и любовью. Эта-то доля и заложила основу его личности, характера, отношения к миру – тот фундамент, на котором выстраивал он свою судьбу. Он действительно «оттуда родом».

«Хлеб детства» поэта не был легким и сладким, но сам он признается, что «не едал вкуснее и слова о нем дурного нигде, никогда не скажу». Эта строчка, конечно, не только о хлебе, но – о жизни голодного мальчишки послевоенной поры, которая, пусть было в ней много страданий и бед, дорога автору, свята для него. То особое время, когда и «сырая земля осенняя» его «берегла от простуд». Как не любить это поле, этот «бедовый твердозем», где, как пишет поэт, «в объятьях родимой земли молчат вековыми пластами оратаи, предки мои»? Как не любить корову Зорьку из стихотворения «Звезда детства»? Годы прошли, а поэту все помнится как ухаживал он за ней – чесал, гладил, какой красивой казалась она ему тогда:

 

Чешу корову. А она спокойно

стоит и, подогнув неловко шею,

ушами шевелит, жует и долгим,

глубоким, благодарным, добрым взглядом,

не отрываясь, смотрит на меня...

 

От этих строк веет нежностью и покоем. И добром. Это, пожалуй, из тех воспоминаний о детстве, которые, как писал Достоевский, мешают человеку в будущем сделать подлость, защищают от мерзостей взрослой жизни.

Тимофеев печалится о том, что эта его жизнь прошла вдали от родительского дома. А в деревню все же неодолимо тянуло.

Живя вдали родного села, все же бывал там едва ли не каждый год – и болью отзывался в нем вид заброшенной пустой деревушки, тяготило наступление города на село. Тоска эта соприродна чувствам Сергея Есенина и поэтов его круга, очень болезненно переживавших те же проблемы в 20-е годы. Прошли десятилетия, а горести у беды у села – все те же, лишь стали еще острей и очевидней.

Важная часть этого, покинутого поэтом мира, – его родители: рано умерший отец, мать, которой выпало поднимать семью в трудные послевоенные годы (поэты поколения, к которому принадлежал Тимофеев, вообще очень внимательно относятся к старшим, к старикам, и не только к родным – ко всем. В стихах Сорокажердьева, Гулидова, Смирнова, Семенова немало портретов пожилых людей, историй их жизни. Поэзия Тимофеева – не исключение: «Баба Лена», «Про старика и старуху», «Бабка», «Старый рыбак» – этот ряд можно и продолжить). Представление об отце в стихах Тимофеева не столько связано с личными воспоминаниями, но в значительной степени, легендарно, основано на рассказах других людей. Отцовский образ существует скорее как образ сотворенный, чем как воспоминание о живом человеке. Влияние же на сына от этого не менее значимо, само имя отца для лирического героя поэта воплощает добро и свет.

Образ матери в стихах Тимофеева конкретнее, он основан на том, что пережил герой, когда в глазах было «черным-черно» от «твердозема» – пережил вместе с мамой. Отношение к ней проявляется уже в интонации рассказа о ней. Поэт, изменяя привычному для себя напору, говорит о матери тихо-тихо, осторожно, словно боясь побеспокоить. И – ощущая себя обязанным ей:

 

Жила она, песен не пела

в соломенном нашем раю –

запрягшись в недолю, хрипела,

чтоб вынянчить долю мою.

 

Уроки, данные матерью в детстве, поэт помнит всю жизнь, выверяет по ним собственную дорогу. Главный из них, по словам Тимофеева, – вера в «заглавное мужество – труд». Как награду воспринимает он гордость за него, за сына, которая слышится за наивными объяснениями матери соседкам, «что делает штурман на судне» («Мама»). Величайшее потрясение – смерть мамы, ее «уход во мрак».

Он определяет это событие как рубеж, переступив который, «мы начинаем стареть, навсегда отторгаясь от детства». «Пуповинная  теплая память», которой каждый из нас связан с матерью, начинает слабеть. Посвящение «Матери моей» – взвешенное, спокойное – он напишет потом, когда воспоминания перестанут ранить, боль утраты утихнет. Первый же отклик на ее смерть – иной: каждое слово дается поэту с трудом, требует усилий, стихотворение звучит пронзительно и горько:

 

Мы хоронили нашу маму

под хруст апрельского ледка.

Она в гробу лежала прямо,

тиха, спокойна, далека.

 

Я раньше никогда не видел

ее беспечною такой,

растаяли морщинок нити,

и губы сдвинулись легко.

 

Как будто, прежде чем сомкнутся

Ворота Времени, она

еще пыталась улыбнуться

на вечное прощанье нам.

 

Она и в этот час безгласный,

не ей принадлежащий час,

все с той же преданностью ясной

любила нас... любила нас...

 

«Пуповинной памятью» связан поэт с родной землей. Внутренняя связь эта непрерываема, что бы ни происходило в его жизни и в том мире, что вокруг. Пусть борозда его пролегла в другой земле, другом жизненном поле, его «пуповинная память» жива, и уроки, усвоенные в детстве, преданные родной землей, родной матерью непреходяще значимы для него.

А «борозда» Тимофеева пролегла в море, на долгое время ставшем для поэта судьбой, тщательно осваемом им жизненном пространстве. И в первых его книгах большая часть стихов – о море; это – основа, костяк, стержень, на котором держится поэтический мир молодого автора. Его флотские вещи, с которых он по сути начинался как поэт, – это стихи напряженного действия, динамики: «в каюту я входил и падал», «пальцы, с вечера сведенные, никак не мог я разогнуть, а «мышцы ныли и бугрились, взбухали силой и теплом».

Таков герой его ранних морских стихов. А море какое! Неспокойное, штормовое: «С креном – бросило! – сжало! – втиснуло...» Процитированные строки – из стихотворения «Ритм моря». И такой ритм морской стихии, когда «рушится небо в белую пену», наиболее характерен для Тимофеева, для него, кажется, моря вовсе не стихают.

Преодоление – очень важная определяющая для понимания сути взаимоотношений поэта и моря. Поэт и его герои любят море, но их морская жизнь – не сахар. Это борьба, преодоление стихии – невзгод, порождаемых ею. Здесь-то, в столкновении любви и борьбы с предметом этой любви и возникает напряжение, здесь заключен внутренний драматизм происходящего.

Итак, предмет любви и поклонения, но и – работа, обычная работа, труд – не всегда радостный. Здесь-то и начинается жизнь на пределе, преодоление – и самого себя, и моря, которое испытывает человека на прочность, проверяет, экзаменует его. В этом противоборстве лирическому герою Тимофеева приходится порой очень тяжело. И оттого, что экстремальные, пограничные (между жизнью и смертью, как в стихотворении «Матросский нож») ситуации в море не редкость, и – от привычной, однообразно трудной рыбацкой жизни «носом на волне», в замкнутом пространстве корабля с надоевшим за плаванье кубриком, изматывающими авралами – там, «где соль, бессонница, соляр», и «выпит весь одеколон», и «черствый хлеб едят». И все это не зря только в одном случае – если на палубе лежит «рыба – промытым золотым песком». Образ показательный, точный: поэт сравнивает морскую работу с трудом золотоискателей...

Хуже, когда все труды напрасны, когда «пропала рыба, мажет эхолот», «рыба в тралы не идет». Надежда лишь на то, что «справа – сеть и слева – сеть, и прямо – тоже сеть. И попадется, не уйдет, не упасется сельдь». Ради этого можно перетерпеть все: невезенье, штормы и туманы, и, «упав под высокий гребень» волны, «снова – взлететь – непременно».

Но море Тимофеева, повторяю, не только штормовое, связанное с надоевшей (опостылевшей уже!) работой, оно и ласковое – когда «волны к берегу жмутся покорно, только галька морская шуршит». Море – только место работы и скитаний, но и место жизни. «Родное море» поэта – «честное, прямое», о котором рассказывал он мальчикам всей необъятной России. Море, окруженное романтическим ореолом, где «лег след борьбы, упорной и кровавой», где есть и Летучий Голландец, и бриг «под красными крутыми парусами». Он не забывает и о таком – полном сказочного очарования, придуманном море-мифе, море-легенде, где «на ржавых рогах якорей – синий ил зурбагановых рейдов». Я написал «придуманном»? Да нет же – тоже настоящем, живом. Это, пожалуй, тот случай, когда миф врастает в реальность, дополняет ее, без него трудно уже представить мир, о котором идет речь.

Для Тимофеева море это и некий идеал, пример – чистое, отвергающее скверну пространство. Оно не сживается с грязью, мусором, и в этом - твердо: «очищается от мусора, бревна, бочки на берег выносит...». До свойства, которое для моря естественно, человеку еще нужно дотянуться, дорасти:

 

Стань, как море, человечья гордость,

возлюби себя – без дна, без меры,

чтоб, как море, чистой быть и твердой,

отвергая даже мелочь скверны!

 

Главное, что движет героями Тимофеева, которые могут быть жесткими и суровыми, далекими от сантиментов, главное в них – любовь к морю. Должно быть поэтому все его истории о людях моря – это истории о хороших людях. Это всегда сильные, готовые к сверхнапряжению, к работе через «не могу», люди. Его стихи о них – не портреты, а именно истории. Их внешность для автора вторична – у Тимофеева почти нет характерных, зримых деталей, объемно и ясно рисующих внешний облик персонажа. Для него важно, как герои ведут себя в конкретной, подчас непростой ситуации, требующей от человека «мужского» решения, выбора «или-или». Это всегда выбор, в котором герой призван проявить себя как личность, демонстрируя лучшие свои качества.

Так, в стихотворении «Белек» старпом Сивков, «немного ерник, а моряк – премного», проводит караван судов по Белому морю так, чтобы не задеть отколовшуюся льдину с «пассажиром малым» – бельком. В итоге тюлений детеныш остался жив. А старый рыбак из одноименного стихотворения, когда при возвращении в родной порт никто не встретил его на причале, пережил это очень сдержанно, как и должно сильному человеку и настоящему моряку: «потер щеку рукавом, сделал вид, что дождик кропит... – и пошел швартовы крепить».

Однако вместе с хорошими стихами были и иные. Одна из отличительных особенностей поэзии поколения, к которому принадлежал Виктор Тимофеев, – любовь к декларативности, риторике (подобные стихи вы без труда найдете и у Рождественского, и у Вознесенского, и у Евтушенко). Риторика – это проговаривание неких, как правило, общеизвестных истин, далекое от живого человеческого чувства и настоящей поэзии. Это – словесные формулы, лишенные живого содержания, банальные фразы, за которыми - пустота. Дань увлечению риторикой отдал и Тимофеев. Пример – цикл стихов «Строки о Ленине»:

 

То гром ракет, то смерти гомон.

Частенько мир меняет масть.

Как было б трудно без него мне

Такое время понимать.

 

Но ведь и я – не тонкий прутик,

что непричастен для огня.

И Ленину бы было трудно

сегодня – тоже – без меня.

 

Пустое стихотворение. И дело тут не в теме, не в том, что имя Ленина ныне не столь почитаемо, как некогда, а в том, как справляется с этой темой автор. Он предлагает читателю знакомые советским школьникам с детства, вызубренные формулы из разряда «Ленин и теперь живее всех живых». О бесконечных «бы» и «было» уже и не говорю. Единственное, что радует в этих строчках – момент личного участия, соотнесенность собственной судьбы с судьбой своего героя. Тимофеев воспринимает вождя «как личное мое», как часть себя – это уже попытка выйти за жесткие рамки риторических упражнений.

Дело, повторяю, не в теме. Скажем, «Таежный погост», где «в снежных оградах, раздвинув плечами кусты, окрашены в красное, прочно стояли кресты» – явно за пределами риторических экзерсисов. Лирического героя стихотворения, набредшего на этот погост, вдруг пронзает открытие, что кресты здешние «и звездам фанерным, и ситцевым флагам сродни». Подмеченная поэтом близость двух таких далеких вещей как вера предков и коммунизм, при всей кажущейся парадоксальности, не лишена смысла.

Уверовав в Бога, поэт не отрекся от своего прошлого, другой веры – в коммунистические идеалы, проповедуя соприродность коммунизма и православия. Такова его последовательная позиция. Вообще, восхождение Тимофеева к духовной поэзии, стихам о Боге началось еще в советское время. Откуда это пришло к нему, воспитанному в атеизме и неверии? От родной земли, России, для которой православие – определяющая истории и культуры. Как отмечал Достоевский "русский значит православный". Отсюда и написанное еще в восьмидесятые коммунистом Виктором Тимофеевым.

Прорыв к теме произошел в книге «Ночной вагон», в которую вошли сразу несколько стихотворений такого рода: «Помолчи, экскурсовод», «Колокольня», «Прощание с мастером». Путь автора к вере – путь к истокам, началу всего, чем веками жила Россия. Ясным пониманием этой, достаточно крамольной для советской эпохи мысли, пропитано «Прощание с мастером» – поэтический рассказ о том, как когда-то «снова и снова лечить прибывали// храм – из окрестных лесов мастера». Восхищение искусством художников прошлого («Боже! Чудо!») охватывает автора в Кижах при виде уникальных, сработанных без единого гвоздя, церквах.

Следующий шаг – «Поэма молитв» и другие стихи на религиозную тему, написанные в последние годы. Среди них и стихотворение «На возвращение Феодорита Кольского» из «Мурманского патерика» (патерик – собрание житийных повествований о славимых в обители святых) – цикла, само название которого принадлежит церковной лексике. Героем стихов в данном случае становится блаженный, местночтимый на Кольском Севере Святой – мыслимое ли дело для нашего недавнего враждебного вере и церкви прошлого, мыслимое ли дело для прежнего Виктора Тимофеева? Феодорит, как повествует автор, «прославился словом, смирением, добротой и молитвой своей». Но не только. Славен был и тем, что «и Строитель, ...еще больше – Учителем был». Это верно. Долгое время предпочитали не говорить об этой роли лучших представителей русского духовенства – не только проводников слова Божьего, но – устроителей иного жизненного уклада: часто они первыми приносили на далекие от цивилизации земли не только свет Господень, но и последние достижения науки и техники – предметы мирские, однако, необходимые для современного человека. В рассказе о Феодорите Кольском Тимофеев делает акцент именно на этой, созидательной, но мирской роли православного клира.

Стихи православной направленности – часть большой и важной темы – темы родной земли, Родины, Отечества нашего. Чувство Родины, может быть, главное для поэта. Да только ли для поэта – для любого человека. Тимофеев написал когда-то: «Поэты любят Родину... (Не любят – не поэты)». Категорично? Жестко? Да, но ведь верно. Любовь к Родине, как и любовь к матери – чувство, может быть, самое естественное и, безусловно, – норма. Не нормально, если этого нет.

Тимофеев много писал о России. Даже когда стихи не относились непосредственно к этой теме, она присутствовала в них – в подтексте, подразумевалась. Писал именно так – жестко и категорично. Извечное тяготение поэта к некоему пределу, максимализм, ему присущий, проявляются здесь особенно ярко и, зачастую, нарочито. Когда разговор заходит об Отечестве, для него не существует компромиссных, межеумочных решений – поэт четко отделяет то, что ему близко и дорого, оттого, что кажется недостойным родной страны, ее народа, языка, культуры. Порой это разделение – словно линия фронта, рубеж между «своими» и «чужими». Мол, есть те, что Родину любят меньше, или иначе, чем автор, есть «лукавые», что «клялись любовью», но «пострашней звериной их любовь».

Лучшая – обильная и великая, Россия – главный упрек тем «лукавым», с «тысячелетней рабскою душонкой», что «сначала кровь сосут, а дальше, дальше, дальше – только кровь». Тимофеев бросается в схватку с ними безоглядно, со всей мощью немалого своего поэтического темперамента – яростно, резко: «Великая Держава! Не поддайся! Ни злобу их не впитывай, ни ложь...».

Но мне ближе иное: когда он не кричит, не обвиняет, но говорит спокойно, мужественно, взвешивая каждое слово. О том же, но по-другому:

 

И все же Россия жива

и выстоит тем, что с любовью

слезами отмоет слова,

молчанием, потом и кровью.

 

Как это верно. Как скупо и твердо сказано.

Для поэта, не лишенного чувства Родины, естественно воспринимать ее как мать, от которой он берет свое начало на земле, откуда он родом – «всей кровью, всеми бедами, всей силой». А коли сын – веди себя соответственно. Отчизна дарует нам жизнь, но и возлагает определенные обязанности, которые сын должен выполнять неукоснительно. Не потому, что кто-то заставляет, а по определению. По сути, Тимофеев создает в стихах образ не идеального, но нормального гражданина, истинного сына Отечества. Жить на родной земле, обустраивать ее, заботиться о ее процветании – это нормально, в какую бы пору ни выпало тебе появиться на свет – «Нелепы Родине упреки. Она всегда чиста. Как мать...». Да, «не выбирают Родину, как мать – не выбирают».

Для сына – нормально в трудный, трагический для Отечества час встать на его защиту. О том, как сделали это старшие – поколение фронтовиков – Тимофеев рассказал в нескольких поэмах: «Тризна», «Сказание о дикой дивизии», стихотворениях «Памяти 12 тысяч», «Фронтовая медсестра» и других. Я бы не отнес эти стихи к лучшим. Почти все они оставляют ощущение заданности, словно написаны под копирку с передовицы «Правды», а заданность, как известно, – смерть поэзии. Одно из таких стихотворений – «Гранитные солдаты»:

 

Одесса. Мурманск. Сталинград.

Брест. Ленинград. Карпаты...

Стоят без званий и наград

гранитные солдаты.

 

Подчас стихи Тимофеева о войне напоминают таких вот «гранитных солдат»: они, конечно, «столетья простоят, бессменно молодые», но, при всем уважении к тем, в честь кого они установлены, жизни в них нет. Есть какое-то очень плакатное, газетное представление о войне. По мысли, по идее поэт прав – исполнение подкачало.

Еще об одном важном аспекте темы Родины в творчестве Виктора Тимофеева хотелось бы поговорить особо – о его стихах о Кольском Севере. Он приехал сюда мальчишкой, и эта земля стала для него судьбой, второй малой родиной. И именно о ней написал он лучшие свои поэтические вещи.

«Сосны мечтают о мачтах. Мачты мечтают о море. А мальчики всей России мечтают увидеть тебя...» – эти строчки из песни «Мачтовый город» знакомы нам с детства – каждому мурманчанину. По известности, популярности с этой песней может соперничать разве что «Я люблю мое Заполярье» на стихи Владимира Смирнова.

Интересно, что город здесь узнаваем, но далек от реального Мурманска. Это – романтический образ, своего рода город-мечта. И все же, повторюсь, Мурманск узнаваем. Очень верно передано ощущение города, его дух, атмосфера. Думается, это тот самый случай, когда созданный художником образ может поведать нам о реальности больше и полнее, чем тщательное, фактическое отображение этой реальности.

Неслучайно сейчас, когда мореходный Мурманск переживает нелегкие времена, как добрый, провидческий взгляд в будущее столицы Кольского Севера, звучат заключительные строчки «Мачтового города»:

 

Мой город! Из разлуки

вновь корабли придут!

Словно леса России,

встретит их в дымке синей

мачтовый лес в порту.

 

О своем городе Тимофеев писал всю жизнь. «Мачтовый город» – место действия большинства его стихов и Мурманск в них разный. В цикле «Мурманские страницы» – это уже абсолютно реальный город, с точно расставленными ориентирами, действительными, конкретными адресами. Как, например, во второй части цикла, выдержанном в частушечном ритме, напоминающем блоковский прием из поэмы «Двенадцать»:

 

Раздай, пятилетка, пять годов, как пять рублев:

проложи узкоколейку – через площадь Пять углов!

Через площадь, где морошка и брусника стелются, –

на весь край одна корова, да и та – не телится!

Эй, матрос! Нету шика! Обвисли швартовы.

Даешь, Петушинка, корабли фартовые!

 

Характерно, что в «Мурманских страницах» мы видим город глазами тех, для кого море – это их работа, повседневное дело. Для Тимофеева он именно такой: Зеленый мыс для прежде всего – корабельное кладбище, «великий корабельный усыпальник», а Петушинка – судоверфь (потому-то и «даешь, Петушинка, корабли фартовые»), город, откуда «уходят тральщики за рыбкой золотой». Это – морской Мурманск 60-80-х. Нынешний, современный, стал иным – уже не столь основательно сопряжен с морским делом и рыбным промыслом.

Поэту этот город ведом, его улицы не просто знакомы, но – обжиты, едва ли не с каждой связаны какие-то события собственной жизни. Ситуация, когда становятся неразделимы биография города и судьба человека, лирического героя стихов: «Мой город, всем мы связаны с тобою: в нас кровь одна, душа у нас одна. И в час, когда тебе бывает больно, в час этот больно, очень больно – нам...» Звучит, опять же, достаточно декларативно, но – искренне.

Обращение «мой город» мы встречали у Тимофеева и раньше – в «Мачтовом городе». Но здесь эта простая формула, указывая на уровень взаимоотношений, определяя насколько близка автору «точка на карте», о которой идет разговор, становится рефреном. С ее помощью поэт раз за разом подчеркивает свое родство с городом, в котором прошла жизнь, – рождались дети и книги.

…Когда-то в юности, рассказывая о близком сердцу каждого моряка моменте возвращения домой, он обмолвился: «Мы привыкли, мы все поборем, что ни встретим на белом свете». Имел в виду, конечно же, обычные моряцкие беды на пути в родной порт – «промокший ветер» и «шторма грозные лапы». Сейчас эти слова воспринимаются несколько иначе, чем в 1963-м, когда были написаны. Строчка очень характерная для поэта, чья жизненная норма, закон — «мы все поборем», – собственно, закон его времени. Тогда же Тимофеев написал и другие слова, ставшие для него во многом определяющими, знаковыми. Корабль идет домой, «на курсе – Родина». Думаю, для поэта Виктора Тимофеева «на курсе – Родина» – была всегда, и в двадцать три года, и до самой смерти.

Комментарии (0)

    Вы должны авторизоваться, чтобы оставлять комментарии.