Выпуск № 1 - выходит с апреля 2016 г.
Рукописи присылать по адресу:
jana.zhemoitelite@gmail.com
Авторизация
/
Регистрация
Литературно-художественный журнал Союза молодых писателей «Северное сияние». Главный редактор: Яна Жемойтелите (при участии Сергея Пупышева)
Изгнанное бытие, или «Царство дивное» Михаила Лермонтова
Виктор Сиротин
Изгнанное бытие, или «Царство дивное» Михаила Лермонтова

В  2005-2007 гг. в журнале «Север» состоялась серия интересных публикаций, которые хотелось бы представить современному читателю. Жаль, если уйдут в никуда, тем более что теперь, по прошествии десяти лет, редко встретишь что-то подобное в  «толстых» литературных журналах. 

Виктор Иванович Сиротин родился 5 апреля 1950 года в  Ужгороде. Оконичл Московское Высшее Художественно-Промышленное училище (б. Строгановское); в настоящее время - Московская государственная художественно-промышленная академия им. С. Г. Строганова. Скульптор, член Союза Художников России с 1988 г. Живет в США.

 

Всякий раз, когда приходит на память имя Лермонтова, мысль проносится к его трагической судьбе, прерванной роковым выстрелом. Смерть его жутким эхом отозвалась над сонной Россией... «И никого это не поразило, – даже не содрогнулось ветреное племя», – писал И. В. Гоголь.

«Вечно печальная дуэль!» –  с горечью скажет Василий Розанов не только от своего времени, но и от бытия, в котором быстро протекают счастливые дни, огненно полыхают окаянные годы и долго волочатся неприкаянные десятилетия...

Гибель Лермонтова, начавшего уже прокладывать новые вехи в русской и мировой литературе, не могла не отозваться надрывным диссонансом во всей культуре многострадальной Родины поэта, ибо мысль Лермонтова не ограничивалась одним только поэтическим пространством. Открывая неизведанные еще пласты исторической памяти, она устремлялась в глубины всей русской жизни. Эта, наряду со смертью Александра Пушкина, «вечная» для России «печаль», завьюжив тогдашние пути и «развилки» русского общества, белым саваном облекла настоящую, обеднив всю последующую его историю... И становится не по себе... Становится страшно от оскалов времени и безвременных смертей гениев, до сих пор тяжелой цепью опоясывающих Россию!

Увы, истинные величины, чаще других подвергаясь жестокостям и несуразностям времени, первыми попадают под колеса истории. Уж не потому ли, что им как наиболее ответственным за духовное сбережение человека приходится нести тяжкое бремя его грехов?! Ибо устроение жизни здесь - забота не аскетов, схимников и пустынников, занятых сторонним поиском «лествицы спасения», а тружеников повседневного - здешнего бытия.

Как же соотносится со всем этим жизнь и творчество Лермонтова, как известно, не отличавшегося ни ангельским характером, ни смирением перед злом? Попытаемся расслышать то, о чем говорит нам сам поэт.

Наделенный удивительным даром творчества, Лермонтов в нем только и оставался самим собой, реализуя загадочную свою сущность. Когда мысль Лермонтова парила в «торжественных и чудных» пространствах, вдохновение влекло его к звездам, ставшим водителями земной и в то же время столь далекой от земли музы. От их мерцающих огней могучий дух поэта взмывал еще дальше, достигая лика Всевышнего. И не в пароксизме восторга роняет он слова: «и в небесах я вижу Бога», а просто сообщает нам то, что лицезрел своими внутренними очами. И этому веришь! Веришь, что незримые, но зрячие очи поэта, во вдохновенном творчестве освобождаясь от пут суетного бытия, способны были читать заветы Предвечного. И веря этому, знаешь, что, рожденный хранить их, бежал он в «пустыни» Безмолвия, томимый нищетой духа. Именно там, где «пустыня внемлет Богу», своими бескрайними горизонтами соприкасаясь с вечностью, - и нигде больше - ощущал Лермонтов свободу. Потому и любил он бродить по горам, что, безлюдные, служили они ему некой пустынью, в которой поэт не чувствовал тяжести одиночества. Когда же спускался к людям - печаль глубоко овладевала его душой.

 Не это ли возвращение в несвободу подметил один из сослуживцев Лермонтова в последнее лето его жизни?! «Припоминаю, шел я как-то в гору по улице совсем тогда еще глухой, которая вела к Железноводску, –  вспоминал А. Чарыков, – а он в то же время спускался по противоположной стороне с толстой суковатой палкой, сюртук на нем был уже не с белым, а с красным воротником. Лицо его показалось мне чрезвычайно мрачным...» И другим оно не могло быть –  Лермонтов знал, откуда шел и куда спускался...

В устах даже и самых одаренных поэтов «общение с Богом» и звездами, не покидая пределов листа, как правило, так и остается на бумаге, ограничиваясь «масштабом души» самоупоенных мечтателей. Вот и горделиво-торжественная песнь Ф. Тютчева: «По высям творенья, как Бог я шагал, / И мир предо мной неподвижно лежал», –  не вызывает особого доверия, бодрой ритмикой рождая ассоциации с некой космическо-оздоровительной прогулкой. «Шагая в высях» на кончике пера, «массой» своей гений Тютчева все же находился на земле. Потому и возникают вполне дорожные ассоциации от его полных земного энтузиазма здешних стихов. Как ни старался великий мастер Слова превзойти звезды, а те все равно недосягаемо горят над его изумительным творчеством, тогда как свет Музы Лермонтова не разделен с немеркнущими огнями небесных жителей. Значителен был Тютчев во многом, но не в этом...

В чем же значительность Михаила Лермонтова?

Величие души и творчества поэта не в направленности к космическим далям, прогулки по которым через поколения станут обычным делом и для посредственностей, –  а в пребывании там... Дух поэта не только витал над землей, но находился в сферах, как внутренне соединенный с ними! Потому поэтическое слово Лермонтова приобретает смысл, неотделимый от сущности его, как и от объекта тайного видения, что одним из первых распознал Василий Розанов. Вместе с тем обожание поэта не должно переходить в обожение его, даже если выглядя «как все», он отличался от всех как небо и земля. Даже и уступая по росту многим своим современникам, челом своим поэт все же был ближе к небу, нежели кто-либо из них, а глубокие темные глаза его насквозь пронзали несовершенное бытие. Оттого, наблюдая звезды, мог поэт слышать их говор... В этом есть тайна Лермонтова, в этом была его беда –  в этом же состояло его счастье!

Величайший мудрец древности Конфуций наставлял умевших внимать: «Человек меряется не с ног до головы, а с головы до неба». Лермонтов, видимо, не знал этого изречения, а потому мерил человека с ног до неба. Поэту близки были не только вышние, но и здешние мечтания, в которых он лишь поначалу отдавал дань величинам «с пасмурным челом». Предваряя идеи Н. Гоголя и Ф. Достоевского, поэт и мыслитель умел видеть великое в малом и даже вовсе ничтожном. Потому, никогда не принижая «маленького человека», Лермонтов, наделенный истинным великодушием, угадывал в нем значительное: «История души человеческой, хотя бы самой мелкой души, едва ли не любопытнее и полезнее истории целого народа, особенно когда она –  следствие наблюдения ума зрелого над самим собою и когда она писана без тщеславного желания возбудить участие или удивление», – делится с нами отнюдь не юношескими мыслями Лермонтов.

Под быстрым пером поэта мысль приобретает рельефность, форма –  ясность и точность, а образы –  чрезвычайную художественную убедительность и пластическую осязательность. Все это в неразрывном единстве своем властно заявляет о существовании в мире поэзии истинно лермонтовского –  звездного существования! Но не только. Мятежные борения духа подчас сменяют лирические настроения, в свою очередь уступая место глубоким размышлениям о судьбах Родины и человеческом бытии, с тем чтобы, вновь взмывая ввысь, окликнуть самого Бога! Таков был диапазон души «сына неба». Но именно потому, что Лермонтову ведомы были сокровища духа человеческого, не мог он и не хотел смирять себя пред злом и ничтожеством душ мелких! Так же, как не видел себя смирившимся перед значительным злом, равно как и перед злом значительных и даже великих мира сего... Так, в результате не очень счастливых для личности совпадений, –  единицы мировой истории, отмеченные печатью гения, подобного лермонтовскому, поневоле привносят в мир свое разночтение.

Все это может показаться какой-то мистикой –  и это так, если подходить к делу мистически... Но оборачивается явью, когда вникаешь в сокровения подстрочных дум и образов Лермонтова. Причем не только в законченных произведениях и вскользь намеченных черновых записях поэта, но и в остальных явлениях его творчества. Словом, только ощущение направленности мощных импульсов души и сознания поэта способно снять покров тайны, прячущейся за очертаниями «букв» его музы, вдохновенной кисти живописца и пера рисовальщика. Ибо во всем, чего коснулось внимание Лермонтова, рассеяны крупицы ощущения им сущностей тварного мира. По образу первоподобия его и создавал он свой мир, наполненный существованием иных образов, – мир, одинаково далекий как от современников, так и далеких потомков и наследников поэта. Однако дни, когда «Все было мне наставник или друг, / Все верило младенческим летам», неумолимо уходили в прошлое, опережая неверные еще шаги ребенка.

Здесь время сделать важное и обязывающее ко многому отступление.

Детские годы Лермонтова проходили в потрясавших его сознание конфликтах между самыми дорогими ему людьми. Начавшиеся с не полных трех лет - со смертью матери, они, увы, не завершились со смертью отца в 1831 году. Так, «ужасная судьба отца и сына», застыв в своей незавершенности, навсегда кристаллизовалась в душе поэта руинами человеческих отношений, которые не состоялись...

Видя себя «младой ветвью на пне сухом», Лермонтов проходил жестокую школу борений в те нежные лета, когда ранимое сознание воспринимает человеческие противоречия прямее и четче, нежели в любом другом возрасте, что, понятно, выходило за рамки простых семейных драм. Наделенный громадной силой воображения, отрок в душе своей воспринимает борьбу в качестве некой модели всего человеческого устройства, что не было большой ошибкой, но сведения о чем крайне нежелательно было получать именно в те годы. Эти открытия, отнюдь не уравновешенные позитивной информацией в те же лета, в дальнейшем подтверждались не только личным опытом, но и всем социально-политическим бытием любимого Лермонтовым Отечества. Но то будет позже. А пока привычные душе ребенка родительские отношения заменила все сминающая на своем пути узурпаторская любовь одного человека - бабушки его Елизаветы Арсеньевой. Однополярность подобных чувств, в числе других факторов приводя к дисгармонии в развитии любой личности, не могла не нарушить целостности характера, в особенности тогда, когда он принадлежал натурам глубоким, серьезным и истинно значительным. Все это много усилено было тем, что поэт по самой природе своей в избытке обладал сильными качествами.

Уже в раннем возрасте Миша Лермонтов являл удивительную для детских лет настойчивость в достижении цели, непреклонность в лидерстве, а также непоколебимый характер и обостренное чувство человеческого достоинства. Потому не раз в борьбе со злом мальчик бросался на защиту несправедливо, как он считал, наказываемой прислуги. Полученный опыт откровенного унижения и открытого поругания других впоследствии обогатился опытом светски изощренных оскорблений чистоты и искренности его самого, что, подрывая не только любовь, но и доверие к ближнему, в корне меняло внутреннюю расстановку сил. Так, благодаря толпе «людей, то злых, то благосклонных», «сын страданья», минуя переходной возраст, сразу постиг оголенную суть человеческих отношений. В то же время печаль Лермонтова уже тогда не была следствием одного только «местного неустройства. Посредством могучего ума, игры воображения и проникновенного наития –  но при этом всегда отталкиваясь от реальности – сознание Лермонтова воспроизводило в себе неизвестное личности, но обьективно существующее. Не насыщенная еще общечеловеческой значимостью печаль эта (единоличная и вне-личная) была сражением глубоких сокровений уха страдающего – духа конкретного и  всечеловеческого. Соразмерное  творческим возможностям неведомого еще тогда никому гения это – всечеловеческое в одном – было подготовкой для принятия на себя бремени вселенской ответственности. И тем не менее, глубоко проникнув в (не знающее возраста) сознание Лермонтова и• вытеснив из него легко забывающиеся мимолетные радости, все познанное умом, поверенное душой и усиленное игрой могучих образов отрока, закреплялось несовершенством «счастливого в пыли» местного бытия... Дав направление и придав форму, но не став истинным содержанием творчества Лермонтова, бытие это лишь усугубило драматизм мировосприятия юного гения, отразившегося в трагедиях «Люди и страсти» (1830) и «Странный человек». (1831).

Отнюдь не желая придавать семейному фактору решающее значение в судьбе великих людей, замечу, что в данном случае именно в семье –  и на протяжении лет – формировался характер, в структуре которого стали доминантными силовые его проявления, а именно –  мощь и воля! В то же время в силу ярко выраженной разрывности внутренней жизни Лермонтова, а более всего ввиду громадного диапазона его духовно-пространственных исканий, – этот период юности поэта позволяет вывести недетскую борьбу Лермонтова как за пределы возраста, так и личного опыта, принуждая искать объяснение в поле сущности его, оказавшейся в «ножницах» между хрупким внутренним миром поэта и беспощадным лезвием внешнего...

«Сильный ветер задувает свечу, но раздувает жаровню», –  гласит мудрость действия. И если иные свечи легко гасли даже и на сквозняках жизни, то в случае с Лермонтовым ледяной ветер глубокого одиночества лишь раздувал жаровню его души, обратив ее в горн, объятый пламенем страданий. Но то был еще огнь, поверяющий истинное золото! Словом, в жизнь вступал характер, каленный огнем и выкованный железной волей. Грани его на поверхности были жесткими, а изломы ранящими, что особенно остро ощущали на себе натуры, менее, нежели Лермонтов, искушенные в борьбе. Драматизм положения усугублялся тем, что затаенный, как спящий пруд, и острый, как меч, ум Лермонтова лишен был многих иллюзий. Хотя не на борьбу с людьми направлял он острие своего гнева – не на тщетную борьбу со следствиями первогреха, а на самый грех... Этим Лермонтов с самого начала отличался от «хмурых» деятелей русской и европейской истории. Последние, преисполненные верой в правоту политических дел, в этих целях используя выдающиеся свои дарования, следовали плану, как правило, лишенному духовной и внутренней соразмерности изначально необходимой для человекоустроения и устройства общества. Этим великие люди - люди дела -рознились от пророков и учителей, способных изменить мир (что,  впрочем, вовсе не означает усовершенствовать его). Но, отмеченный могучим умом и даром провидения, а потому не питаясь заблуждениями относительно ушедших времен, как и своей эпохи, Лермонтов все же видел себя ратником здешней жизни. Наделенный непреклонной волей и неподвластный «здесь» никому – даже царю! – он более чем кто-либо способен был к независимому решению, сильному поступку и великому делу!

Увы, как показывает жизнь, на апельсиновой корке способны поскользнуться не только простые, но и великие смертные... В случае с Лермонтовым этой коркой стала злополучная школа прапорщиков. Елизавете Арсеньевой угодно было, «сохранив должную честь, свойственную званию дворянина» (пишет она в завещании в 1817 году), «приготовить (внука) на службу его императорского величества». Служба эта, надо сказать, состоялась... – послужив незримой цепью, намертво сковавшей поэта с его трагической судьбой. И даже одаренность художника, не иначе как данная поэту в качестве посоха на тернистом пути творчества, не уберегла избранника муз. Импульсивно шагнув, Лермонтов поначалу не ощутил даже, что поскользнулся. А потому, полный мощи, продолжал двигаться по пути, который лишь по прошествии времени осознал как свою Голгофу. Там и ждала его «крестная» гибель, которой, однако, предшествовала прикованность поэта к диким скалам Кавказа...

Что же могло быть, обопрись Лермонтов не на гвардейскую саблю, а на не многим более надежную в этой жизни «клюку» художника?

Увы, легче предположить то, чего, скорее всего, не было бы... А не было бы, по всей видимости, гениального «Мцыри» и длинного ряда кавказских поэтических шедевров. Зато неуемная творческая энергия Лермонтова приняла бы иное, не менее благодатное русло. Твердая рука юноши, поставленная профессорами российской Академии художеств, несомненно обогатила бы отечественное искусство, на ниве которого Лермонтов, скорее всего, ни пяди не уступил бы корифеям русского искусства. Ибо даже немногое сохранившееся свидетельствует о чрезвычайных его потенциях рисовальщика и живописца. На поприще писателя Лермонтов несомненно оставил бы длинный ряд блистательных произведений. Универсальный гений его, прозревая реалии тварного мира, приобрел бы иную форму, открывая миру иные, доселе неведомые человеку возможности. Ибо поистине магический дар Лермонтова подобен был волшебной лозе, умеющей находить чистые источники в недрах сущего, заставляя даже и ущелья повседневной жизни биться неиссякаемым фонтаном вдохновенного творчества, о чем позднее поведал миру великий Достоевский. Да, это была бы иная судьба... Но была ли бы? По всей видимости, нет.

Известно, что в те времена профессия художника считалась недостойной дворянина. Потому социальное происхождение большинства русских художников было «сомнительным». И в самом деле – Антропов был сыном солдата, Лосенко – церковным певчим. Выдающиеся живописцы (а впоследствии знаменитые профессора Академии художеств) Аргунов и Шибанов и вовсе были из крепостных. Когда же граф Ф. Толстой в начале XIX века решил посвятить себя живописи и скульптуре, то это, с одной стороны, вызвало скепсис профессоров-«плебеев», не принявших всерьез его решение; с другой – произвело громкий скандал в высшем петербургском обществе. Нелишне будет напомнить, что Академия в 30-е годы испытывала не самые лучшие времена, ибо не отвечала уже требованиям времени. Потому, перешагнув ее порог, Лермонтов вряд ли пришел бы в восторг от методов преподавания, исключающих настояния времени. Словом, для избрания стези художника Лермонтову нужно было бы иметь другую бабушку, да и самому быть немножко другим. Посему вряд ли можно сомневаться, что поступление Лермонтова в Академию художеств в семейном кругу бабушки даже не рассматривалось.

Но, размышляя о Лермонтове, верно ли прибегать к сослагательному наклонению и, не удовлетворяясь значительностью сделанного им, продлевать творческую судьбу до могущего быть, но, увы, не совершённого?! Да и можно ли, пользуясь тем же наклонением, распознать план внутреннего устроения поэта?! Как увидеть отмеченное лишь в тайниках нереализованного бытия и – нужно ли?!

Уверен: и нужно, и необходимо. Но при этом следует знать, что лермонтовское бытие таится в краях малоизведанных и неподдаю-щихся материям одного только предметного анализа. А потому неверно рассматривать творчество Лермонтова-поэта через некое увеличительное стекло. Тогда каждая «буква» будет видеться большой и выпуклой, только и всего. И никакой даже самый модерный микроскоп тут не поможет – фактура бумаги и типографской краски никому не нужны. Слова и даже поэтические образы указывают лишь направление, в котором прячется душа и живая мысль, не стесненная размером слов, а потому свободная, пишет Лермонтов, «как игра детей, /Как арфы звук в молчании ночей». Сама же творимость ворочается где-то в глубинах духа, порой оставляя на поверхности лишь ниточку, которая и становится забавой для тех, кто не умеет или не догадывается потянуть за нее. Как линия и штрих в плетениях рисунка иной раз теряются, становясь тоном, так и слова посредством поэтических хитросплетений таланта становятся высочайшей поэзией, самое существо и смысл которой состоит в свидетельстве о чаяниях необыкновенной души. Но если в отрочестве диапазон дарований Лермонтова подобен был струнам, на которых звучали неясные еще по своей структуре всечеловеческие мелодии, то после (с его слов) «двух страшных лет» пребывания в юнкерском училище талант поэта начинает приобретать эпическое звучание. Среди умиротворяющих мелодий вселенского масштаба все слышнее становится неугасимая в душах людей борьба страстей, лишь подтверждаемая внешним лязгом оружия на полях брани. И если доказарменный период можно условно назвать временем ощущения в себе могучего дара, как и великого избранничества, то послеказарменный (длившийся до «37-го» года) был временем глубокого осознавания Лермонтовым содержания своей миссии. Ибо не тихие радости нес он чиновному миру – «миру в петличках», загадившему ступени храма духовной жизни России, –  но бич «железного стиха»! Не покорность судьбе возвещало его творчество смирившимся со страданиями и духовной неволей, - но жесткое до горечи вразумление! А потому: не мир нес гений Лермонтова предавшим исконное бытие России, -но меч!

Несравненная гениальность Лермонтова как таковая была лишь неким условием для реализации сущности его, постижение которой невозможно вне разрешения тайн творчества, которые, замыкая круг, не существуют вне характера, реализующего некую внутреннюю программу поэта. Проблема в другом: возможно ли войти в этот – несозданный поэтом мир?! И что может остановить нас на пороге познания его?..

Прежде всего, немалая ответственность при вхождении в мир Лермонтова, в котором сам он был лишь гостем... По мере погружения в творчество Лермонтова ощущаешь, что в нем заложено невероятное по масштабу, фантастически трудное по исполнению, но гипотетически возможное преодоление пороков всего после-адамового бытия. Последние, дотянув до эпохи Лермонтова, эвольвентно[i] приняли неочевидные по форме, трудноуловимые по характеру и обманчивые по содержанию проявления, дурманящая ядовитость которых с незапамятных времен отравляла умы даже самых выдающихся людей. К распознаванию форм Добра и Зла, затянувшихся в истории от Ветхого до Нового времени, и обратил свой гений Михаил Лермонтов. И на это он имел право более чем кто-либо, потому как истинно значительное можно поверить лишь соразмерным ему.

Здесь возникает ряд вопросов, из которых отмечу лишь первые два: какова природа величия, и в чем кроется феномен, назовем его –  лермонтовской реальности?

Конечно, проще всего отмести опасные вопросы, ответив, что чужая душа - потемки; и вообще «на рогоже сидя, о соболях не рассуждают». И все же, задвинув подальше рубище непротивногс Злу смирения, мирно уживающегося с рогожинами нашего толсторогожного времени, отважусь дать свое понимание проблемы.

Что касается вопроса, то на первую часть его ответ, думаю, угадать не сложно. В попытке же разрешения второй его половины обратимся к последним годам поэта, когда творческая мысль его достигла невероятных высот, в чем единодушно сходятся все исследователи. Однако рассматривание одного только последнего периода всегда будет заходить в тупик, поскольку и он был лишь началом могучего взлета. В этом суть проблемы. Истинное и наиболее полное содержание творчества Лермонтова приходится на несвершившееся будущее его!.. Значит ли это, что, не ведая несодеянного, нам не суждено раскрыть белые пятна состоявшегося творчества Лермонтова?! Нет, не значит. Кое-что из несостоявшегося, полагаю, можно вернуть, проведя своего рода реконструкцию лермонтовской мыслеформы, живущей не только конкретным временем и не только в нем...

Но опять возникают занозистые вопросы: правомерна ли подобная постановка проблемы? научна ли она?! и возможно ли прочесть ненаписанное?!..

Правомерность любого фундаментального вопроса определяется важностью его разрешения. Возможность же и глубина решения напрямую зависят от духовного развития и чистоты устремлений исследователя. Ибо истина существует не сама по себе, но как часть некой сущности, ядро которой можно ощутить, лишь внутренне соответствуя ей. Малодоступность ее и состоит в том, что истину не всегда возможно и не обязательно нужно мерить практикой следования ей людьми, как и пытаться поверять чем-нибудь выверенным. Что же до научности, то, полагаю, можно согрешить против науки, если это поможет прояснить сокровения трудносоизмеримой с кем-либо личности Лермонтова. Что касается дерзости, то почему бы не дерзнуть понять то, что поэт сам пытается донести до нас и что, отмеченное вневременной значимостью, –  сть самая сущность лермонтовского творчества?!

Как всякий отрезок траектории пущенного копья, исходя из предыдущего, содержит в себе элементы последующего (чего не меняет, даже если оно под воздействием извне камнем полетит вниз), так и творчество в своей воспроизводящей силе выстраивает некие звенья, внутренне связанные со всей полнотой этой силы. Говоря ближе: если прерванная траектория предполагает (а значит, и «содержит в себе») конечную часть, то незавершённое творчество Гения, мощно заявив об историчности своего содержания, незримо указывает на непрерывность во времени и качественной преемственности своей воспроизводящей силы. А поскольку в человеческой истории эта сила может реализовать себя только через личность, это означает, что она - как вестник внеисторической жизни – содержит в себе всю полноту информации. Иначе говоря, парадигма великого творчества (в данном случае Лермонтова), будучи заданной, то есть не зависящей от степени ее реализации, оставляет свои «знаки» во всей (воспроизводящей «внутренний план») жизни Личности - какой бы короткой она ни была, свидетельствуя и о той, которая не успела реализовать себя! Здесь, очевидно, вступает в силу инерция некой внутренней информатики, инерция, присущая лицам едино живущим в историческом времени и вне его... Накопление данных, как и само развитие этих лиц, происходит в теле Сущности, которая заявляет о себе не только в текущей жизни, но и в формах неявленного бытия и внесобытийной истории. Ибо жизнь вочеловеченных сущностей – и внутренняя, и внешняя – принадлежит формам вне- или над-исторического времени. Наделенным все-историчес-ким охватом и все-временным видением дано и ощущение истинной – духовной реальности. Оттого выдающиеся Гении (или «единицы истории»), посредством могучей энергии индивидуальности проявляя первочеловеческую основу во вдохновенно состоявшемся творчестве, отмечают ее и в невидимой проекции трагически несбывшегося... Тем самым образуется связь неявного (времени) с явным... Эта же перво-основа определяет всевременность (неразрывность) траектории мыслей и образов человека-творца, - ту траекторию, которая, даже и будучи прерванной, все же реально существует. Существует, потому что содержит в себе – в реализованной своей части – и энергию, не только задающую общую дальность полета, но и закодированное окончание его!

Эта несостоявшаяся часть дуги, заданная началом ее, и прослеживается всей лермонтовской реальностью. Особенность последней в невероятной стремительности, обуславливающей опережение вдохновенной мысли поэта. И если в несвершившемся творчестве находится невыразившая себя энергия и невысказанная информация, то в реализованном содержится некая данность, и внутренне и содержательно связанная с несостоявшимся. Из чего следует, что реальность творчества Лермонтова, свидетельствуя о себе в сделанном, – таинственно связана и с нес-вершившимся. Потому, даже и будучи прерванным, творческое бытие Лермонтова – как частицы вечности (всеисторической единицы или внеисторической Личности) – содержит в себе некую полноту, способную быть раскрытой при посильном ощущении несделанного... В известной степени это относится ко всем Поэтам прерванной дуги (как и вообще к выдающимся творческим деятелям), но более всего - к Лермонтову. Обладавший колоссальной творческой силой, реализующей себя трехмерно, но более всего по вертикали, – именно он более всех является поэтом мощи и Гением предвозвещения!

Совершённое и несовершенное в творчестве Лермонтова являются неким сообщающимся сосудом, где настоящее таит в себе нечто, могущее стать ясным лишь посредством мистического сообщения с несвершив-шимся (лермонтовским же) будущим... Идеи и мысли поэта, обещая еще более мощно выразить себя в будущем, уникальны тем, что заявляют о себе не только в настоящем, имея в виду земную, реализованную в творчестве жизнь Лермонтова, но в той или иной форме содержатся и в несбывшемся времени, имея в виду несостоявшееся и нереализованное поэтом будущее... Лермонтов глядел «на будущность с боязнью», испытывая страх перед ним, как знающий или предчувствующий будущее! На прошлое же (исторически печальное) он глядел с тоской, потому как, ведая о нем или неинформативно содержа в своей сущности, – бессилен был изменить его. Отсюда и тоска... Но в ранние годы, годы юности, когда силы немерены и сама печаль кажется светлою, Лермонтов, даже и ощущая тяжкую длань времени, относился и к нему, и к своему дару по-молодецки: «...сладость есть / Во всем, что не сбылось, – есть красоты / В таких картинах; только перенесть / Их на бумагу трудно...» –  пишет он «1831-го января 11 дня».

Идеи Лермонтова, рождаясь на земной юдоли и не очень задерживаясь на ней, как-то сами собой взмывают в небесные выси, достигая обители Всевышнего. Отсюда легкость общения поэта со звездами и непосредственность ощущения нераскрытого еще никем мира. Это определяет важность постижения как совершённого, так и несовершённого при жизни Лермонтовым, одинаково принадлежавших бытию, в котором он пребывал сущностно. Это же указывает на необходимость сосредоточить посильное внимание на том, что не было сделано (и чему не суждено было случиться), но объективно существует в иной информационной ипостаси! И опять приходишь к тому, что окончательный ответ на проблемы творчества, духовные запросы и гражданские чаяния Лермонтова кроется в несостоявшемся будущем его. Слишком многое дано было Лермонтову, чтобы быть раскрытым в считанные годы. Представляется очевидным, что духовная и творческая формация поэта принадлежит иному качественному и временному измерению, в котором прошлое, настоящее и будущее, как бы слитые воедино, принадлежат единому целому. В этом есть тайна поэта, здесь же кроется ее разгадка! Поскольку всякое целое содержит информацию о себе в каждой своей части, даже если последняя отторжена от него... Многообразие художественных форм, а более всего феноменальное наитие (и воистину от мира иного) всеведения поэта, порождая множество неясностей, о которых, собственно, и идет речь, дают основание полагать, что ответы на многие аспекты нереализованного будущего в той или иной форме таятся в сделанном уже, которое, в свою очередь, станет более понятным, если вернуться к нему после «продолженного» будущего... Сделанное и завершённое Лермонтовым потому до сих пор во многом не ясно, что рассматривается вне всякой связи с инерцией неразрешённой творчеством направленностью духа и стремительностью ума поэта. И оттого, что все несостоявшееся понимается ученым миром как несуществующее, мы то и дело натыкаемся на загадки и в состоявшемся (во времени) творчестве Лермонтова... Именно так, и по этой причине!

В соответствии с этим понимание сделанного поэтом и, условно говоря, «известного науке» будет неполным... без прояснения несвершившегося... –  опять приводят к мысли о том, что для правильного понимания настоящего Лермонтова необходимо... исследовать несостоявшееся будущее его. Именно осознавание несовершённого, но, повторюсь, - реально содержащегося в его произведениях, может помочь ощущению размета мысли и глубины созданного Лермонтовым! Посему только осознание реальности связи нереализованного будущего с отметившим себя настоящим может стать серьезным подспорьем для заполнения белых пятен творчества и нераздельной от него жизни поэта.

Здесь необходимо оговорить, что (условно названное) будущее, присущее сознанию Лермонтова и содержащееся (закодированное) в его творчестве, базируется на предощущениях глобального масштаба, узкой концентрированной частью которых являются рассекающие время пророчества его (отсюда их пронзительность!). В этом состоит разница обоих феноменов. И первый нельзя путать со вторым не потому только, что он имеет иную природу, но и потому, что дар предощущения как таковой несет иную функцию, подробное рассмотрение которой не входит в поставленную задачу. В то же время предощущения и пророчества Лермонтова нередко переплетались между собой так же, как бытие и творчество поэта, являя диалектическую целостность в ее неразрывности.

И в самом деле: разве несостоявшееся (для Лермонтова) грядущее не предвосхищено им в гениальной «Думе» (1838), не реализовало себя в известном нам прошедшем?! Разве печальный взгляд поэта на оторванную от существа исторической жизни и духовного бытия России не подтвердился в ближайшие десятилетия после его гибели?! Разве бремя безверия, атеистических сомнений и несомненного материализма не способствовало разрушению отеческих святынь и, посредством суемудрия переблудившей разночинной и прочей интеллигенции, –  не оскорбило «презрительным стихом» язык Пушкина и самого Лермонтова?! И не это ли все, приведя к падению Отечества в семнадцатом и опалив души людей в гражданских войнах, –  обездушило последующие поколения?! И разве оказавшиеся у руля на корабле современности не превратили его палубу в лобное место, а красные площади России в места политических оргий и атеистического шабаша?! И не был ли флюоресцентный энтузиазм советского периода оборотной стороной пустоты и темени, которая, впуская в душу народа прохладу «тайного холода», –  через презрение к вере привело к презрению и к отсутствию веры в самих себя?! И разве «разруха в голове», приведшая к мусору в общественных местах и общей беспросветности жизни России, –  не есть мёртвенный атрибут как булгаковского, так и нашего уже бестолкового времени?! А «бесплодная наука», ведомая «иссушенным умом», - разве не стала смертельным оружием для всего человечества (не только России)?! И, будем честными до конца, –  разве «мечты поэзии» и «создания искусства» шевелят сегодня наш ум «восторгом сладостным»?! Увы! Мечты сменил трезвый расчет. Искусство, сделав донельзя коммерческим, превратили в хохму! Сами же «творцы», оспаривая пальму первенства друг у друга, мечтают войти в число высокооплачиваемых паяцев... Что касается поэзии (литературы), то их сменило суррогатное чтиво, заполнив прилавки и заполонив ленивые умы нынешнего поколения. А разве случайность страстей, любви и криминальной ненависти не стало печальной реальностью сегодняшнего дня?!

Мне могут возразить, что ничего –  точно такого –  в произведении Лермонтова нет! На это отвечу: нет –  для «угрюмых толп», не умеющих или разучившихся думать, которых время не запомнит, а история точно позабудет! Нет –  для брейгелевских поводырей нашего времени, как и для слепых - бездумно или доверчиво следующих им... Ибо Лермонтов пишет не только (а может, не столько?!) о своем поколении, сколько начинает с него, обращаясь к будущим! Предощущая их судьбу, поэт расширяет рамки обзора до начал и пределов всей «белой цивилизации». Именно в грандиозной по масштабу, охвату бытия и пронзительности мысли «Думе» даны как предощущения Лермонтова, так и пророчества его. И если последние уступают здесь первым, то потому только, что многомерное целое для Лермонтова было важнее концентрированной части его. А то, что неверующие Фомы, увы, не поймут этого, тоже входило в предведение великого человека... Рожденным пройти «над миром» «без шума и следа» не суждено ни разгадать сокрытый язык ушедших эпох, ни понять сокровения своего времени, ни тем более – провидеть тяготы грядущего! Отсюда – от осознавания важности происходившего – печальная сосредоточенность думы Лермонтова... Отсюда сила и, обусловленная немалой ответственностью, –  торжественная размеренность великого произведения.

Итак, серьезный ученый (то есть не отучившийся мыслить), не удовлетворяясь величием созданного лермонтовским гением, не должен пасовать перед тем, чтобы продлить (а по существу, переоткрыть известное) творческое бытие Лермонтова до могущего быть, но, увы, несостоявшегося. Именно это, через понимание значительности и ощущение сверхреальности бытия лермонтовского творчества, не существующего только лишь во временных рамках (исторически ограниченного) настоящего, – даст возможность осознать ценность одного из самых дерзких и загадочных гениев мировой культуры. Ибо лишь не охладив дерзости в стремлении к истине можно распознать нетленные во времени знаки лермонтовского бытия. В противном случае многое по-прежнему останется непонятным и непонятым. Непонятным для видящих лишь букву поэзии Лермонтова («холодной буквой трудно объяснить / Боренье дум...» – пишет сам поэт) или «дилетантизм» его художеств, – и непонятым для тех, кто не в состоянии ощутить теряющиеся в сединах вечности, мощно заявившие о себе мысль и сознание поэта. Словом, рассматривая лишь субстанционально имеющееся (созданное Лермонтовым) вне связи с инерцией и общей направленностью невероятного по своей стремительности искрометного лермонтовского творчества, даже и самые добросовестные исследователи будут то и дело натыкаться на сотканную из алогизмов стену неясностей.

 Но как и возможно ли распознать творчество Лермонтова в его изначальной целостности лишь по его части? И потом, если опереться на несостоявшееся бытие Лермонтова, - то где и в чем искать помощь для разгадки сокровений и дум поэта, отнюдь не лежащих на поверхности даже и в сделанном...– условно говоря, «реализованном» творчестве?

Утверждаю: в отроческих произведениях Михаила Лермонтова!

В проявившемся в детстве «величии без опыта» в Лермонтове заявила о себе самая сущность его гения - никогда не выражающая себя ясно, но всегда говорящая о главном! Эта сущность включает (потому как содержит в своих скрижалях) всю жизнь Лермонтова - и прожитую, и непрожитую. Именно в ней прописана трагическая судьба поэта, который, по его словам, жил «в прекрасном мире –  но один». Посредством именно этого мира явила свою нетленность во времени и величие в творчестве бессмертная душа одного из величайших рожденных на земле гениев! В ней же обозначен был остов всего небывалого по значимости и дивного по красоте мира поэта. Что касается пророческого дара, то, как мы помним, основные провидения были даны Лермонтовым в том же отрочестве - где-то между 1828-1831 годами. То есть тогда, когда сущность его не была еще замутнена «взрослым сознанием» и притупляющим духовное зрение (бытующее в ином времени) жизненным опытом. И вовсе не случайно именно к детским годам, венчанным бессмертием, возвращается Лермонтов на протяжении всей своей жизни. Им придавал он огромное значение. «Хранится пламень неземной со дней младенчества во мне», — с восторженной смелостью говорит Лермонтов, осознавая грандиозность перво-ощущений. Эти же годы «вне времени» несли в себе всевременное звучание: «долго, долго ум хранит первоначальны впечатленья». Этот-то ум, сроднившийся с сущностью поэта и провидевший невыразимое словом, не давал Лермонтову покоя: «но пылкий, но суровый ум меня грызет от колыбели», – опять признается он в благоговейном отношении... не к детству - нет! – к «пламени неземному» своих младенческих лет!

Именно этот ум, нераздельный с горением души гения, – и искал чудесного, отразив себя в могучем творчестве. Сама же детская муза поэта являла собой некий тоннель, по которому сверхъестественный дар Лермонтова без помех устремлялся к своему венчанному будущему, долженствующему состояться, но в данном случае бытийно не реализованном... Эта же муза, устами младенца обозначив феерическую красоту образов и философскую глубину мысли, была своего рода программой, обусловившей смысл всего - в том числе и позднего творчества поэта! Не ограниченный, а значит, и не ущемленный сознанием (отражающим главным образом «эту» жизнь), –«лепет гения» возносил мысль Лермонтова в сферы, неведомые даже и великим собратьям его по перу. И не особенно удивляешься тому, что душе Лермонтова свойственно было видение сущего, корнями времен уходящего в седины далекого прошлого. Случающиеся повторы в этих «временах», по всей видимости, и давали возможность Лермонтову провидеть повторяющееся будущее... обусловив дар пророчества. Оттого и получается, что истоки тайн мира Лермонтова следует искать в далеком, если можно так сказать о нем, детстве поэта. «Моя душа, я помню, с детских лет / Чудесного искала...» –  писал Лермонтов, едва выйдя из нежных лет. Именно тогда и раскрылось в нем видение и ведение того, о чем впоследствии, с годами и весями, поэт писал с большей отчетливостью.

Весьма примечательно, что чудесный мир, открывшийся Мише Лермонтову в детские годы, первоначально запечатлен был в радужных цветах его поразительных акварелей. В одной из них («Античные сцены», 1824) мы различаем фантастический городской пейзаж, открывающийся нам со стороны огромной затененной арки, через которую, словно по тоннелю, данному в сильной перспективе, внимание зрителя улетает в неведомые лучезарные пространства, бесконечность которых передана прозрачными нежно-золотистыми цветами... Тогда же юный Лермонтов пишет любопытную акварель (почему-то названную «Пейзаж со всадниками», которых, между тем, едва можно различить), где, помимо мистического видения, бросается в глаза незаурядное дарование и даже известное мастерство в работе с тоном и цветом. В расположенном на островке сказочном городке с по-детски причудливой архитектурой к небу устремляются шпили рыцарских замков. Вот именно - к небу... Дав низкий горизонт, ребенок не граду, а небу уделяет главное внимание. Умелая организация необъятных пространств позволила ему через панораму скученного городка, причем вовсе не ущемляя красот земного вида, сосредоточить свой интерес на небесном пространстве. Занимая значительно большую часть листа, небо истинно царит над «грешною» землей, посредником для которой служит не иначе как переданное нежными цветами пушисто-белое облако - единственное и расположенное в самом центре небесной акварели! ***[ii]

  Уж не этому ли переживанию (видению, а может - ведению?!) детской души, глубоко запавшему в сознание ребенка и почти тогда же запечатленному в красках, предшествовало сновидение, золотым сиянием вписанное в душу его и чернилами в тетрадь в 1830 году?! «Я помню один сон, когда я был еще восьми лет, он сильно потряс мою душу. В те же лета я один раз ехал в грозу куда-то; и помню облако, которое, небольшое, как оторванный клочок черного плаща, быстро неслось по небу: это так живо передо мною, как будто вижу». В том же году он с чувством пишет, скорее всего, о «том же» времени: «Как я рвался на волю к облакам!», а несколько ранее и вовсе «желая» занять «место» звезд («Небо и звезды», 1829).

  Но если в этих акварелях юного Лермонтова прослеживается нежная впечатлительность, то чуть позже он населяет свой мир некоторой материальностью, заметной в кавказской сцене, изображающей всадника, скачущего через ручей, и, в особенности, в акварели «Отряд древних воинов». Обе маленькие композиции, выполненные в 1826-1827 годах, написаны сочными плотными цветами с явным чувством декоративности и гармонии цветовых отношений. Между тем, помимо художественных качеств, они свидетельствуют еще и о пробивающей себе путь властности характера мальчика,

точно знающего, где чему быть и чего он хочет. Само же письмо «Воинов» необычайной характерностью своей говорит не только о богатой фантазии ребенка, но и о глубокой проникновенности его сознания в мир своих грез - в то время бывших для него истинной реальностью!

  Впоследствии мировосприятие Лермонтова все больше начинает выражать себя в Слове (а именно - с 1828 года, когда он, по собственным словам, «начал марать стихи»).

  Будучи пока еще бессознательным, оно, имея прежнюю направленность и обозначая ту же реальность, - теряет былые радуги красок... Юный Лермонтов, душою оставаясь в прежних реалиях, обогащает свое сознание трагическим опытом и знаниями «этого» мира:

    В уме своем я создал мир иной И образов иных существованье;

    Я цепью их связал между собой,

Я дал им вид, но не дал им названья; Вдруг зимних бурь раздался грозный вой, -

    И рушилось неверное созданье!..

  Не грешно будет отметить, что этот стих четырнадцатилетнего Данта, уже тогда провидевшего судьбы обоих миров, больше напоминает эпитафию по ним же...

  Лермонтов, однако, не погибает в то время под обломками своего «неверного созданья», хотя иллюзии его стремительно убывают. «Поверь, ничтожество есть благо в здешнем свете», - делится он с кем-то в «Монологе» (1829) и, видимо, получив уже «достоверные сведения», с поразительным для отрока проникновением пишет об обществе, погубившем Пушкина, -том свете:

  Где носит все печать проклятья,

  Где полны ядом все объятья,

  Где счастья без обмана нет.

  Наделённый от природы колоссальным умом и недюжинной энергией, поэт не пасует пред ядом и обманом светского круга, ибо верит в себя. Могучая энергия Лермонтова требует выхода. Ощущая особую призванность, он чувствует в себе силы невероятные, а потому -готовый к подвигу, пишет: «Мне нужно действовать, я каждый день / Бессмертным сделать бы желал, как тень / Великого героя...» А годом раньше - в 1830 году четко и ясно заявляет: «...Мой дух бессмертен силой, / Мой гений веки пролетит», - «подтверждая» это в 1831-м: «Я чувствую - судьба не умертвит / Во мне возросший деятельный гений»!

  И это не бравада и не плоды скоро проходящего отроческого самообольщения - это отважный вызов судьбе, грозные знамения которой поэт ощущал уже тогда. Эти строки свидетельствуют о том, что в мир пришло осознающее себя явление, знающее свое место не только в бытийной истории!.. Для всех остальных - не ведающих этого - эти (и последущие) «слова» Лермонтова были лишь буквами, как и смысл их... «Мои слова печальны: знаю, / Но смысла их вам не понять», - говорит поэт толпе, являющейся вместилищем «похвал незаслуженных / И стольких же насмешливых клевет». Однако, заявляя это, поэт знал не только смысл слов своих, - но и то, к кому он был обращен... Сила и печаль Лермонтова единовременно были предвестием и опытом осознавания себя перед смертным боем с призрачным тогда еще в его сознании, но во все времена грозным в своей мощи Недругом...

Последующее «сознательное» творчество (условно говоря, между 1832-1837 годами), помимо духовного, поэтического и житейского обогащения, было своего рода заботой о придании формы поразительным идеям и мыслям, поэтическим и изобразительным находкам. Хотя внутреннее содержание творчества Лермонтова - в светский период развития и таясь от мира, и поло-няя его, а потому в духовной ипостаси выглядя несколько сдержаннее, - все же не переставало мощно свидетельствовать о себе. И на пороге взросления поэт полон не меньшего, нежели прежде, осознавания своего значения, как и мощи своей: «Я рожден, чтоб целый мир был зритель / Торжества иль гибели моей», - рубит он в 1832 году! Однако кому много дано – тот больше платит за дары или расплачивается... Отсюда драматизм музы Лермонтова, переступившего порог жизни и столкнувшегося с беспощадностью столь же трусливого, сколько и лицемерного общества; драматизм, вложивший в уста Арбенина («Маскарад», 1836) безрадостные строки: «Любил я часто, чаще ненавидел, / И более всего страдал». Но здесь же - вовсе недалеко от порога жизни и совсем близко от великого поэта таилось бессмертие...

Итак, не выходя за хронологические рамки начального творчества, с достаточным основанием можно утверждать, что проникновенные открытия детства поэта, уходя в неосуществившееся будущее, создают некий мост, на котором и нашло себе пристанище трагическое творчество Лермонтова; мост, проходя по которому, он не строил себе обители... Уж не об этом ли пути говорит нам сам поэт:

Пойдешь ли ты через пустыню

 Иль город пышный и большой,

Не обожай ничью святыню,

Нигде приют себе не строй.

«Когда надежде недоступный...» (1835)

Краткая жизнь Лермонтова истинно пронизана была вечностью, вместившейся в несколько лет тленного существования («Душа моя должна прожить в земной неволе не долго...» – предощущает он). И в этой «вечной» жизни поэта нет «начала» и «конца», а есть некая продолженность. Оттого, лишь став на начало пути поэта, можно выйти на понимание состоявшегося (по времени) творчества, придя к ощущению и несвершившегося... И лишь по зависшей дуге можно вернуться к истинному пониманию зрелого творчества Лермонтова, знаки которого отмечены уже в ранних его годах. В эти же годы, отмеченные печальным предведением («Я предузнал мой жребий, мой конец, /И грусти ранняя на мне печаль» (1831), поэт как будто пытается постичь и даже войти в неведомые никому и не ощутимые никем «ветхие» пространство и время. Титаническая работа над «Демоном», идею которого он обозначил не позднее 1829 года, и была той главной лабораторией поэта, где Сущность его пыталась объединить в себе глубь бессознательного с формой сознательного. Непонимание этого и привело к известным спекуляциям, на чем остановлюсь несколько подробнее.

Вражды с небом, тем более «гордой», у поэта никогда не было! Будучи глубоким диалектиком, Лермонтов как бы ставит под вопрос совершенность создания, которое всей своей деятельностью (с самого начала) развенчивает в себе «венец Творения»... Став и оставаясь на позиции мучающегося истиной исследователя (а значит, имеющего право допускать недопустимое), Лермонтов-философ, не только констатируя, но и прозревая тему, – как бы оставляет открытым поиск истинных причин первого во времени противостояния Провидевшему все... А раз так, то - и «зло» и «отрицание» у лермонтовского Демона содержат в себе иную наполненность. Пафос их в неприятии утвердившегося порядка вещей! Если же принять во внимание, что порядок этот, с адамовых времен преодолевая в человеке созидательные свойства, только в последнее столетие дал человеку две жесточайшие Мировые войны, а самый мир (сейчас уже) поставлен на грань, за которой в любой момент может последовать небытие, - то придется согласиться с тем, что лермонтовский Демон есть некая сущность, страдающая в поисках выхода из некогда сотворенного тупика... Отверженный Богом, он, властвуя над «ничтожной землей», не испытывает наслажденья в сеянии зла. Более того, признавая «вечной правды торжество», Демон не только «отрекается от старой мести» и «гордых дум», но (через творение Его) ищет примирения с небом.

По ходу развития поэтического повествования становится ясно, -что Лермонтов не шел на поводу у Демона, а, скажем так, хотел даже вернуть его в лоно Того, кого Падший Ангел отверг... Но Лермонтов-творец бессилен перед диалектикой заданного. Потому Демон, страдающий бессмысленным в своей жестокости историческим бытием, расшибается о камни вселенской диалектики своего создателя, в данном случае Лермонтова... Мечты «духа изгнанья» были безумны изначально, ибо нельзя проникнуться добротой и любовью, оставаясь Демоном - надменным и гордым. А потому все закономерно приходит к своему трагическому финалу:

И проклял Демон побежденный

Мечты безумные свои,

И вновь остался он, надменный,

 Один, как прежде, во вселенной

Без упований и любви!

Осмелюсь утверждать здесь, что сама незавершенность человеческого бытия обусловила нео-конченность великой поэмы...

Вмешавшись в продолжающуюся борьбу Бога и дьявола, Лермонтов вышел на поле битвы, в которой человек не может оказаться победителем... Ибо не людям - даже и самым великим! - вклиниваться в реальность, жалкой копией которой является материальное бытие. В этом заключается драма Лермонтова, - в этом же состоит трагическое развитие всей человеческой истории! На фоне этой борьбы мирские деяния всемирных величин, к примеру, возвеличенного всеми и вся Наполеона с его сценичным «пасмурным челом», язычески земными утехами, мифологизированным величием и отнюдь не воспетым никем позором бегства, видятся не более как тенями настоящих участников драматического действа... Тех, к кому осмелился приблизиться не знавший страха гений Лермонтова!

Однако иным наблюдателям (как то Вл. Соловьев) проще было видеть творчество Лермонтова и его самого в неком ложе Прокруста, оправдывая себя тем, что поэт черпал жизненный опыт из одного лишь своего круга. «Не дозрел до простоты», – скажет о нем и Достоевский, смиривший в себе личность, но и в этом состоянии не смогший превозмочь противоречий эпохи, вспугнутой гением поэта. Тогда как должно быть ясно: великий человек потому велик и тем отличается от других, что судит не только по своему опыту, ограниченному окружением, – но прозревая весь срез бытия. И приходит он в мир не для того, чтобы обслуживать его (для этого есть лакеи), а для того, чтобы врачевать поддающихся лечению или в той или иной форме внести свидетельство о высших проявлениях человеческой натуры. Прйчем к этим высшим свидетельствам вряд ли следует относить гениев типа Тамерлана (гордо заявившего: «Все пространство населенной части мира не стоит того, чтобы иметь двух царей»), вышеупомянутого Бонапарта (не раз заявлявшего нечто подобное) и даже Александра Македонского (заслонившего Диогену солнце, отчего тот попросил его подвинуться), ибо честолюбие цезарей нацелено было на внешние, пусть значительные и даже великие, реформы. Иначе говоря: размет свойств внутреннего плана следует признать важным не столько ввиду желаемого исправления человека - невозможного одними лишь его усилиями и во многих случаях малосущественного, - сколько для того, чтобы он испил всю чашу своей природы. Чтобы не жаловался потом на то, что ему не дано было шанса, а потому не пришло еще время...

 Словом, адамово яблоко не доедено еще... И человек, по всей видимости, будет грызть его до тех пор, пока полностью не исчерпает (догрызет) в себе человеческое. Тогда необходимость в великих людях отпадет окончательно, и общество выйдет на финишную прямую, от которой его как раз и оберегали люди со сверхмощными данными - не только великие Пророки и Учителя, но и обильные душой и чистой совестью сущности. В обиходе времен трагедия истинно значительной личности состоит в том, что, не находя подобных себе, она изгоняется неподобными ей... Вот и Лермонтов всеми своими могучими усилиями пытался отодвинуть роковую черту, отделяющую Человека от человекоподобного, грехи которого лишь множились посредством «Тамерланов честолюбия», «наполеонов гордыни» и несчетных числом заложников тщеславия. В очищении зерен от плевел и видел поэт свою миссию, – в этом была истина Лермонтова. Способный к прогреванию сущего, он ясно видел и находил божественное в нем!

 Потому даже и камешек, кем-то шутки ради вложенный в протянутую руку незлобивого нищего, – в чутких устах отрока Лермонтова приобретает символ, охватывающий пороки и несовершенства вселенского масштаба («Нищий», 1830). Глубокая символика содержится и в таких шедеврах, как «Парус», «Ветка Палестины», «Валерик», «Тучи» и ряде других. Наделенный проникновенным видением сущего, поэт ярко и художественно убедительно мог видеть и прошлое («Бородино», «Песня про царя...»), как и жить в характерах (Максим Максимыч, «Ундина», Янко и т. д.), на изучение которых у него просто не было времени. Магией таланта Лермонтову приходилось не иначе как реконструировать информацию (делая это исключительно достоверно!), существующую в сокрытых от всех элементах реальности, а то и бестелесно витающую где-то в пространстве.

И все же не только в главных (содержащих в себе начатки будущих – еще более великих) произведениях следует искать зерна истин Лермонтова. Вскользь намеченные записи, черновики и письма Лермонтова также заслуживают пристального внимания. Ибо как форма тесаных камней строящегося храма соподчинена идее архитектора, так и каждый сколок образов поэта несет в себе целостную информацию о граде его души. Творчество гениального юноши и подобно храму, в котором внимательный глаз различает устремленное в высь мощное сознание его, из которого рождались стены, подпираемые контрфорсами могучих идей. Ибо не дорисовывает глаз невидимое, а следует силуэтам имеющегося и внутренне состоявшегося, следуя заявленной уже и ничем не могущей быть остановленной инерцией сделанного!

Но не слишком ли абстрактно все это выходит?

Ничуть. Во всяком случае, не более абстрактно, нежели никем не распознанные до сих пор потоки сознания и формы мышления.

Итак, для того, чтобы понять прерванное судьбой творчество Лермонтова, следует, отталкиваясь от прошлого, попытаться распознать несостоявшееся будущее его, для чего необходимо подойти к самой колыбели гения. В этих целях и приблизимся мы к усыпанной серебряными звездами «синей скатерти», столь неосмотрительно мною затронутой, за несказанной роскошью которой скрываются «ясли» дивного мира Михаила Лермонтова. В ней же начертаны не только таинства души великого человека, но и Млечные Пути его необыкновенного творчества. Именно в детстве, не умеющий еще сделать личный выбор, Лермонтов, уйдя от всех, и создает в уме своем то царство дивное, в котором до конца жизни предназначено было властвовать его поэтическому гению. Создав лучший, но неверный, а потому уязвимый аналог бытия, юный поэт жил в реалиях, неизвестных противостоящему его душе видимому миру. «...Силой мысли в краткий час/Я жил века и жизнию иной / И о земле позабывал», – пишет поэт «1831-го июня 11 дня».

Сотворенный им мир иной был своеобразной лестницей, уходящей далеко в небеса, по которой дух Лермонтова, соскальзывая и падая, упорно взбирался для общения с иными «жителями»... А потому - не в «сад с разрушенной теплицей» и не в живописные аллеи мысленно сбегал от людей поэт, – а в мечту, которой было царство его! «Аллеи темные» в сознании поэта были некой малой частью пространств этого царства, царствия мечты, служа ему в качестве узнаваемых символов, в ряду которых и «высокий барский дом» смотрелся лишь горенкой вечности...«Наружно погружась в их блеск и суету, – пишет Лермонтов о толпе за год до своей гибели, – Ласкаю я в душе старинную мечту, / Погибших лет святые звуки». Эту мечту детства «с глазами, полными лазурного огня» - пуще зеницы ока и берег поэт, как самую дорогую свою святыню. И этим созданием младенчески чистой души гения мог (среди людей) любоваться только он сам, да, освещая дивную красоту его, видеть лишь «вечерний луч», ибо шел он от царства схожего... Когда же «шум толпы людской» нарушал внутреннее (истинное) бытие поэта, посягая на сокровения царствия его, тогда Лермонтов - не плача уже, как в нежные годы, но отверзая губы, чтобы ожечь совесть чум-но веселящихся «наперстников разврата», – был беспощаден к предавшим и продолжавшим предавать образ Божий в человеке! Тогда «лазурные огни» древней мечты превращались в очах закаленного в горниле жизни бойца в молнии библейских пророков... Именно в эти мгновения, срывая маски с лиц палачей, и бросал Лермонтов в лживые глаза «железный стих, облитый горечью и злостью»!

Но откуда исходит подобная жесткость? Ответ напрашивается сам собой: от несовершенств мира сего; мира, озабоченного воспроизведением подобий самого себя. Но утратив всякие иллюзии, Лермонтов не ищет замену своему созданию. Пытаясь укрыться от всех, он спешно обращает дивную свою «скатерть» в некий «занавес», но это не спасает, «мир печали и слез» неумолимо проводит в его душе глубокую борозду. Мужая, Лермонтов не стремится ни к реконструкции, ни к модернизации, ни, тем более, к созданию аналога детскому миру, но бережно хранит в своей душе его лазурные силуэты. Однако живет поэт все же здесь, а потому в поисках ответов на мучившие его проклятые вопросы устремляет было свое внимание к гражданской и общественной жизни, но, понятно, и там не находит ничего обнадеживающего...

 И здесь еще раз отмечу: неверно объяснять и мерить духовные странствия отрока одним лишь возрастом его, имеющим прямое отношение разве что к свидетельству о рождении поэта. Мироощущение Лермонтова, в метрике поэзии раскрывающее идеи и мысли, не могло возникнуть в годы, неповинные в столь «взрослой» информации. Изгнанная нерадивым бытием душа поэта, «витая над грешною землей» задолго до появления своего избранника, была много старше его. Именно в этих незримых пространствах поэт «жил века и жизнию иной». Потому вовсе не случайной видится мысль его, оброненная словно ненароком: «...я вступил в эту жизнь, как бы пережив ее мысленно»!.. Оттого вечны идеи и мысли гения, а глубина их и по сей день смущает самые дерзкие и высокомерные .умы. Формы творчества, как и красота стиля, конечно же, совершенствовались со взрослением, но содержание и сущность их (не нуждаясь в возрасте) были неизменны, как неизменен был мир, в котором оказался поэт. Но если идеи эти Лермонтов принял не по своему хотению, то ответственность за них взял сам и совершенно сознательно! Оттого для верной оценки всего творчества Лермонтова следует исходить из тех пронзающих время мотивов, которые заявили о себе в самые юные годы поэта. Именно в них в наиболее чистом виде отметила себя и судьба его. Потому и возвращался Лермонтов к своему первоначалу на протяжении всей своей трагически краткой жизни. Оттого и озарялся лик его священным гневом всякий раз, когда жалкое бытие оказывалось тяжеловеснее грез, а пороки круглоголового общества блистали ярче искр Божьих.

Но то было много позже. В ранней же юности гибель «неверного созданья» Лермонтова, не ослабив в нем мощь духа, а лишь трагически видоизменившись, обернулась некой инерцией, наложившей тяжелый отпечаток на все его творчество. За гибелью в душе высшего из миров уже тогда проглядывалась судьба реально существующего, коим был сам Лермонтов - намертво слитый со своим миром. Жизнь вне царства дивного мало что значила для поэта. Царству его не суждено было осуществиться в этом мире. Жизнь же самого Лермонтова не могла быть слишком долгой - не такова была воля государя императора! И не только его. Как известно, за музой поэта, начавшей свой лазурный полет, с холодными и немигающими очами следили «многие лица». Пугавшая власть предержащих колоссальная мощь лермонтовского гения никак не вмещалась в николаевскую эпоху и, что более существенно, не вписывалась в «злобный вой» продолжавшегося Безвременья России... «Я знал: удар судьбы меня не обойдет», – писал поэт и провидец после 37-го года!

В последнее четырехлетие жизни Лермонтова ностальгия по утерянному миру становилась все горше. Именно в это время в сознании его обостряется никем не замеченная борьба обоих миров –этого потребительского и жалкого, но повседневно заявлявшего о себе, – и того, некогда подававшего его душе большие надежды и в неверной модели которого поэт так неосторожно, по-детски, но с вдохновенным очарованием странствовал... Эти-то давние открытия далеких странствий и предопределили трагедию жизни Лермонтова. Но то, что «зимние бури» и «грозный вой» реального мира разрушили тот – Главный и, как встарь виделось поэту,–- совершенный по устройству внутренний мир, которому Лермонтов по-рыцарски оставался верен всю жизнь, - было лишь прелюдией к разыгрывавшейся трагедии. Апогей ее таился не во внешних обстоятельствах, коим поэт никогда не придавал серьезного значения, а в том, что, сравняв с землей царство дивное и не сумев поколебать веру его в возможность возрождения человека, – реалии жизни не предоставляли Лермонтову серьезных оснований ни вере, ни надеждам его! И если – как Сущность – Лермонтов способен был устоять в борьбе со Злом, то – как Личность – он лишен был реальных точек опоры...

И опять утверждаешься в том, что только посильное воссоздание рухнувшего в юности поэта идеального мира его души, возраст которого исчисляется вечностью, способно приблизить нас к пониманию сущности творчества Лермонтова, ибо всесветный мир поэта не походил на существ земных. Неразрывный с не подверженным разрушению внутренним его бытием не принадлежит он и одному только его времени, но, питая духовно развитые души, – является содержанием, проигрывающим всю человеческую историю!

Понятно, что детские мечтания, взятые сами по себе, не являются феноменом. У каждого нормального человека в эти годы было свое царство дивное. Но обусловлено оно было, как правило, миром сказок, где, надо полагать, не последнее место занимала скатерть-самобранка, золотой под подушкой и прочие диковины. И по прошествии лет, когда чудеса бесследно исчезали... –  само воспоминание о них вызывает улыбку, оставляя лишь грустное сожаление о несбыточности в жизни сказочных грез. Иное у Лермонтова.

Феномен потерянного царства был трагедией для него прежде всего ввиду утраченности духовных реалий, здесь, – в этом мире! Поэт скорбел отнюдь не о невинных сказках и «былях», а о том, что некогда было реальностью... Лермонтову, словно прозревшему закодированное в памяти человека Царство Эдема, тяжело было видеть уродливые искажения именно того Царства! V становится ясно, что истоки неверно приписываемого Лермонтову богоборчества кроются в ложно понятом бунте его... Неверно, потому что бунт против дисгармонии здешнего мира как раз и свидетельствует о глубоком религиозном сознании поэта! Неявный, но истинный мир не ограничивался в его уме лишь видимыми проявлениями, потому что не был ими... Не эта ли неискаженная, неявная духовно-сущностная реальность отражена словами Первого Христианина: «Царство Божие внутри вас есть»?!

Как бы то ни было, в жизни Лермонтова намертво завязались в узел реалии и «того», и этого мира. А потому, в попытке распутать мертвый узел обоих миров, необходимо настойчиво (но не питая особых иллюзий...) прослеживать неразрывную связь их в творчестве Лермонтова. Отсюда важность ощущения направленности духа Лермонтова, без чего все настоящее (т. е. реально сделанное) будет представляться в искаженном, а то и вовсе неверном виде, неизбежно теряя в анализе свое истинное содержание. Уяснение лермонтовской мысли-образа поможет не только видению реального бытия поэта, но и осознанию исторической жизни самой России, истинное содержание которой сосредоточено не в учебниках и исторических исследованиях, а в бытийной структуре каждого данного времени. Ибо каждая современность, всегда находясь на стыке прошлого и будущего, – содержит в себе ключ к неведомому будущему. V здесь никак нельзя обойти пророческое видение Лермонтовым социально-политического бытия России, давшего глубокую трещину в середине XIX столетия и павшего в начале следующего. Упорно выстраивая жизнь и самую судьбу его, оно содержит в себе некий код жизни России - и великой, и жалкой в одно и то же время. И если величие России свободно меряется силой отечественного начала творчества Лермонтова, то жалкость ее соизмерима с гибелью великого поэта...

Уже первые «политические» стихотворения Лермонтова говорят о том, что он ясно видел, как европейский мир, отнюдь не обходя в этом все еще неразворотливую Россию, активно поставляется революциями с ног на голову. Этими безрадостными настроениями, умножившимися в короткий университетский период (и не случайно обернувшимися поступлением в «университет» прапорщиков) заканчивается период становления личности Лермонтова и открыто заявляет о себе могучая сущность его. Окончание казенного заведения лишь ускорило ее становление. Произведенный в офицеры лейб-гвардии Гусарского полка поэт уже через месяц пишет М. А. Лопухиной: «Мое будущее, с виду блестящее, пусто и пошло...» Блеск пошлости светских гостиных, «тайными иглами» язвивших благородный лик Пушкина, Лермонтов отразил в выдающейся по психологической проникновенности драме «Маскарад» (1836). Путь ей на сцену, по понятным причинам (причем трижды!), преградил сам граф Бенкендорф, как и всякий высокопоставленный жандарм николаевской эпохи (начиная с самого императора) бывший «большим знатоком литературы». В это же время, совпавшее с несчастным для России 1837 годом, судьба, закрыв глаза Александру Пушкину, – переносит «терновый венец» на сумрачное чело Лермонтова... После гибели великого барда, в одночасье возмужав, Лермонтов облачает свою мощь в железные латы и резко противопоставляет себя этому, теперь уже окончательно враждебному ему, миру... В данном случае – миру, где, по словам А. Герцена: «мысль преследовалась, как дурное намерение, и независимое слово - как оскорбление общественной нравственности». Отрекшись от него не по своей воле, но без сожаления, поэт скрывается «за стеной Кавказа» и (хочется надеяться Лермонтову) от «пашей» России. Именно здесь он, за лязгом скоро наскучивших ему «земных» боев, готовит себя к настоящим битвам. Отдаленный от столичной суеты и «коварного шепота» придворной челяди, Лермонтов обращает свой взор к лазурным небесам и, твердя только ему ведомую молитву, – лицезрящей душой своей видит в них Всевышнего:

Тогда смиряется души моей тревога, Тогда расходятся морщины на челе. -И счастье я могу постигнуть на земле, И в небесах я вижу Бога...

Но эти видения посещали поэта лишь в самые вдохновенные минуты, когда, «в утра час златой» упоенный прогулкой по волнующейся ниве, он пробирался по сырым пролескам и свежему лесу, где утренняя роса, шаля холодными брызгами, пробуждала его мысль, погрузившуюся было «в какой-то смутный сон». В эти мгновения Лермонтову доступно было лепетанье ручья и язык целомудренной природы. Однако в человеческом мире, давно оторванном от своего истинного лона, беспробудно царствовал сон разума и властвовали безбожные отношения. Все активнее разрывая связи со своим Создателем, они выстраивали в мире иную реальность, где не находилось уже места благодати слов живых. Поэт знал, что в борьбе со Злом он, как и всякий «землянин», обречен на поражение. Но Лермонтов был бесстрашным воином, а потому, не склоняя очи долу, устами «Демона» в великой скорби роняет слова, гулким эхом отдавшиеся в прошлом, настоящем и будущем времени: «Он занят небом, не землей!» И то было не гордое противостояние Богу духа Лермонтова, но проявление тяжелейшего безличностного отчаяния, пытающегося ощутить противовесный рычаг, способный предупредить душу человеческую от дальнейшего разложения. Великие усилия, однако, требуют великих жертв. И поэт, мужественно решившись на первые, увы, недооценивает последние. Впрочем, лишь поначалу...

 Ощущая в себе всеведенье, считывающее строки добра и зла среди страниц человеческих, Лермонтов все яснее видит текст их не только в душах и характерах людей, но и в самом установлен ном порядке вещей, против чего, вслед за Демоном, и восстает – один, как прежде... Восстает, ибо доблесть, свойственная поэту, не могла примириться с низостью только что предавших «последние мгновенья» жизни великого поэта, – тех «наперсников разврата», у которых, по словам Грибоедова: «на лбу написано: театр и маскарад». Но, отвергнув всякие компромиссы с собственной совестью и не часто встречая ее в других, Лермонтов оказывается и в оппозиции к презираемой им «жадной толпе», и в изоляции от нее же. А потому, как оно всегда и случалось в таких случаях, «шумный град» мира сего обернулся для него, как и для всякого умевшего и осмелившегося «читать вслух» души людей, в выжженную пустыню – «чтение душ» не прощалось никем и никогда! Сам же озлобленный люд, в старании заглушить в себе бесполезные укоры совести и заполнить духовную немоту грохотом «музыки и пляски», убивая время и потребляя жизнь, в слепоте своей уподоблял ее пиршеству, не слишком заботясь тем, что происходит оно во время чумы. И всяк, мешающий этому пиру, немедленно изгонялся зачумленными или забрасывался каменьями. Но, не будучи первым, кто потерпел крах в оповещении духа человеческого, не был поэт и последним... Так, изгнанный из общества, в котором и не хотел быть, Лермонтов в одиночку вышел на отмеченное уже поле битвы, где, чуть оступившись, легко мог оказаться в стане врага...

Увы, «очарованные странники», будучи жителями невещного града, с горечью бредя по пустырям этого, не умели противостоять вою «зимних бурь», отчего и рушилось их «неверное созданье»... Так и Лермонтов не мог быть, а потому и не стал исключением. Ввиду недостроенности этого мира и ощущаем мы в творчестве Лермонтова некую недосказанность, договорить которую, впрочем, не в состоянии был ни один человек, даже если он родился с великой душой поэта. И эта невысказанная полностью правда поэта труднообъяснима не только ввиду ранней гибели его, но (и в первую очередь) в связи с фактом глубины разрыва, которым пошло все тогдашнее бытие... Не вполне ясный в своих последствиях самому Лермонтову, этот разрыв, если иметь в виду «белую» цивилизацию германороманского типа, тем более сокрыт был от подавляющего большинства современников его. Ознакомившись с европейским миром в отроческий и студенческий период, поэт не столько осознал, сколько глубоко ощутил структурную ветхость его. По прошествии времени «закат Европы» представлялся Лермонтову более отчетливо. Но, прозрев его, поэт не находил предпосылок для восхода какого-либо иного мира. Относительно Отечества, где закон видел он низвергнутым, а «пищей многих», провидел поэт, «будет смерть и кровь», -Лермонтов также не имел иллюзий... В этом убеждала его сама повседневность.

И в самом деле, лишь начав проходить земную жизнь, Лермонтов из царства дивного очутился в отнюдь не призрачном лесу, с его лешими в голубых мундирах и немигающими стеклянными глазами начальствующих над ними. Образно говоря, не слишком протяженный мост жизни поэта, на котором ему не суждено было построить дома, с первых же шагов являл гримасы неразрешимых противоречий, мучавших сознание всех, отмеченных печатью не сего мира, – будь то мятущийся гений Микеланджело, разрывавший свое сознание Гойя, тщетно искавший гармонию в мире Гете или дивный Гельдердин, будто овеществивший собой красоту души Лермонтова. Но русский поэт, наверное, более, нежели кто-либо из его предшественников, сумел углубиться в ветхое бытие (в преодолении которого не способен был выжить ни один человек), поскольку уровень, форма, глубина проблем и методы разрешения их были у Лермонтова во многом иными.

С отрочества еще он видел свою миссию в борьбе с пронзавшим человеческое бытие мировым злом, а не с конкретными или вовсе случайными носителями его. И не потому только, что, постигнув людей, не заблуждался на их счет, а потому, что глубоко ощущал невольность злых дел. Это и снимало личностное отношение Лермонтова к недругам своим, у которых, когда ошибался, просил прощения, и которых, если ошибались они, - легко прощал сам. Не так, однако, было со стороны ближних поэта, способных еще простить мелкую обиду, но никогда уличение в соглашательстве со злом. Вероятно, в этом таились плевела конфликтов поэта с серым обществом, за обыкновенностью которого проглядывалось позорно-малодушное отступление от духовной жизни и сдача нравственных позиций. Иначе говоря, не на поступках и личностях заострял Лермонтов свое внимание, безличностно взирая на человеческие связи, а на мироотношениях, обессмысливающих и обесценивающих самую жизнь. Впрочем, даже и наличие врагов вовсе не означало еще, что они были таковыми в глазах Лермонтова. Потому и к Мартынову, в котором поэт видел не более как «мирового» глупца, и к паркетному щеголю де Баранту (которых, как противников -не в пример гневливому Пушкину, не хотел убивать) у Лермонтова не было личной неприязни. Не было ее у него даже к Дантесу, убившему славу русской культуры - Александра Пушкина...

Но все это может показаться лишь некими догадками, – что же говорит обо всем этом сам Лермонтов?

Как мы знаем, с мальчишеских лет Лермонтов видит себя в центре исторической жизни России и всей Европы. Из его поэтических откровений ясно следует, что только это место единственно могло быть подходящей ареной его деятельности, зрителем которой, ни много ни мало, должен стать целый мир. И то не были слова одного из тех подающих надежды юношей, которые, начав завоевание мира, по прошествии времени, узнав себе истинную цену, стараются не проговариваться о ней... Ютясь у подножия мира и вертясь под ногами у власть имущих, эти «наполеоны», как правило, годились лишь для толчеи за хлебные места под тускнеющим с годами солнцем... Не был подобен Лермонтов и тем незаурядным молодым людям (как князь А. Горчаков или весьма талантливый и умный поэт князь П. Вяземский), которые всерьез воспринимали существующий механизм общества, стремясь быть элитой его не по происхождению только, но и по заслугам. С самого начала – даже и тогда, когда Лермонтов имел еще иллюзии относительно света (отчего, не противясь настояниям бабушки, и поступил в «блестящую» военную школу), это общество находилось у него на подозрении. Потому, едва ступив на тропу, ведущую к придворному Олимпу, он внимательно изучает всех оказавшихся рядом с ним, для чего изображает из себя типичного для своего круга шалопая.

«Этот человек постоянно шутил и подтрунивал... –  не признавая в окружающем его обществе ничего достойного его внимания (как будто в обществе и в самом деле было что-то равное вниманию Лермонтова... – Авт.)», – вспоминал его современник, определяя поведение поэта как «ложно понятый байронизм». Тогда как последний – очень хорошо понятый поэтом – был не чем иным, как светской маской, за которой скрывался мощный аналитический ум философа и психолога. У него была «непонятная страсть казаться хуже, чем он был», – вторя современнику, напишет в своих воспоминаниях и Е. А. Сушкова. Но и эта «страсть», как и прочие «интрижки» Лермонтова («я теперь не пишу романов – я их делаю», – хвалился поэт), станет понятной, если знать, что последние служили ему в качестве инструмента, с помощью которого Лермонтов препарировал безнадежное, как ему представлялось, общество (частью которого, к слову, виделась ему сама Сушкова). То общество, которое не терпел, но знать которое (как исследователь) считал себя обязанным. Для успеха своего «предприятия» Лермонтову всего-то и нужно было соответствовать постылой ему реальности, в негодующей ревности своей не желавшей верить дерзкому своему «отражению»... Помимо прочего, саркастически настроенному денди важно было проверить себя в деле: «не знаю, как это происходит, но каждый день придает новый оттенок моему характеру!» – сообщает он в том же письме верному другу своему А. М. Верещагиной. Как бы то ни было, вне всего этого: вне изучения «толпы», которой сам он казался «и холоден и горд; и даже злым...»; вне постижения человека, в котором только и могло «встретиться... священное с порочным», – поэт не мог бы хладнокровно копаться и в высокопоставленных мертвых душах высшего общества, причем в «самых сиятельных» из них, до которых ему тоже было дело...

Итак, при окружавшем его «шуме музыки и пляски» поэт остается внутренне сосредоточенным и с холодным вниманьем пытливого ученого исследует механизмы увязнувших в политической индифферентности, близорукости и всегдашней спеси офранцуженного дворянского и чиновного сословия. Ему осталось совсем немного времени для того, чтобы постичь пустоту света... – «завистливого и душного», хотя для «железного стиха» поэт не был еще готов. Понадобилась смерть Пушкина, чтобы, прозрев окончательно, Лермонтов увидел всю смердящую сущность пренебрегшей своим отечеством придворной клики, этих «надменных потомков (нередко подлого происхождения) известной подлостью прославленных отцов», умело сколотивших свое дворянство и в беспутстве прожигающих свою и чужие жизни... Не знавшее, не интересовавшееся историческим бытием своей родины и с презрением относившееся к народу, - значительное большинство их лишь пудрилось европейской образованностью. Но, покрывая ее не своим лоском, – толком не знали они и того идола, которому поклонялись. Поразительно, что подобное отношение (легко угадываемое и в наше время) не менялось в тогдашней России на протяжении десятилетий! Именно об этом писал (1867) Федор Тютчев: «Цивилизация - для них фетиш, /Но недоступна им ее идея». Однако не понимали высокопоставленные туземцы тогда (как не понимают и сейчас!), что отношение «Европы» к России было и остается потребительским, исключающим какие бы то ни было равноправные отношения. А потому, пишет поэт и дипломат:

Как перед ней ни гнитесь, господа,

Вам не снискать признанья от Европы:

В ее глазах вы будете всегда

Не слуги просвещенья, а холопы.

 Именно эта «царская дворня», плохо понимавшая родной язык –  с петровского времени изрядно постаревшая и поглупевшая, – и вызывала глубокое презрение Лермонтова за тридцать лет до горьких сетований Тютчева (бывшего, к слову, старше его на 11 лет!). И если Державин, «в гроб сходя, благословил» Пушкина, то смерть последнего послужила своего рода благословением на борьбу со Злом воина еще более жесткого, волевого и бескомпромиссного. Человека, обладающего пронзительным умом, железной волей, редкой доблестью и равного Пушкину благородством!

Теперь только, ощутив тернии, пронзившие сердце его великого соотечественника, Лермонтов воочию увидел и глубоко осознал свою миссию... – и не устрашился ее! Вдохновенный стих его, вдохновленный призванием, с этого времени подобен «колоколу на башне вечевой», «гул» которого, раздаваясь тем сильнее, чем дальше уходит от своего времени, – охватывает времена и пространства, невиданные собратьям Лермонтова по перу! Начиная со знаменитого стихотворения «Смерть поэта», практически все, что пишет поэт, принадлежит к шедеврам мировой литературы! Но устремленное к небу вдохновение, по своему масштабу, глубине и художественным достоинствам, пожалуй, не имеющее аналога ни в русской, ни в европейской поэзии, порождает не только восторг и удивление, но, при внимательном чтении, – изумление...

Преодоление времени и пространств, как бы находящихся в ведении и власти Лермонтова, пронизывает все его творчество. Мощная духовная и творческая энергия поэта, направленная по вертикали, вовлекает всякое достойное того сознание в отчаянную спираль, берущую начало в догреховных временах и теряющуюся в неведомой никому Вечности! Эти вселенские взаимосвязи менее всего доступны были (и тогда, и сейчас) «здешнему человеку», чья жизнь наполнена вещной реальностью, а интересы не выходят за пределы круга утилитарных ценностей. Впрочем, муза Лермонтова, летая в небе, никогда не забывала о земле. Последняя служила неким подножием его лире, звуки которой, устремляясь к небесам, все же возвращались к земной юдоли – с ее радостями и горестями повседневной жизни.

Особенность поэтики Лермонтова состоит в том, что стремительная мысль его, едва отметив себя в «видимом» творчестве, – тотчас превышает уровень сотворенного, в формах и образах своих уносясь за пределы отмеченного. И тогда все создаваемое им, как бы относясь к прошлому – в динамике и развитии затаенной мысли-формы устремляясь к грядущему времени - относится и к будущему, апеллируя к нему сей час, тем самым заполняя некое нереализованное никем поэтическое пространство! По силе духа и глубине души не имея себе равных «здесь»... - Лермонтов напрямую обращается к субстанционально соответствующему себе. Тому ипостасно равному ему, кто, наделив поэта сверхъестественным даром и глубиной ума, изобрел и мученья его...

Как бы не соглашаясь с отпущенным ему сроком, но считаясь с этим («и все боюсь, что не успею я / Свершить чего-то!» – пишет он в «далеком» 1831 году), поэт торопится. Словно стремясь остановить время и нагнать собственную мысль, Лермонтов тщательно и глубоко работает над формой стиха и характером своих героев, о чем свидетельствуют – один сильнее другого – варианты монументальной по размаху и глубине поэмы «Демон». В «Мцыри» это прослеживается с первой строки до последней! Это же нетерпение Лермонтова заметно в ряде рисунков его - исключительных по умению передать перетекающее движение мгновений и самых частиц времени. Динамика лермонтовского творчества, смело разметывающего по вселенной характеры и образы (при этом никак не нарушая целостности произведений), – поистине удивительна! Но, говоря о возможностях постижения лермонтовской Музы, отмечу еще раз - читая лишь текст ее, самые мудрые из мудрейших обречены плестись в хвосте мыслей и образов поэта. Осмыслению динамики лермонтовского настоящего (бытийно существовавшего и творчески состоявшегося), на мой взгляд, должно предшествовать ощущение устремлений души поэта. Лишь предугадав или предощутив несостоявшиеся временные и событийные пространства, возможно воспроизведение истинных лермонтовских образов, потаенно существующих во всем многообразии творчества поэта...

Однако сложность поставленной задачи, решение которой способно приоткрыть завесу творческого бытия одного из самых великих поэтов Нового и, по всей вероятности, последнего времени, -состоит в чрезвычайной трудности постижения вышеупомянутого лермонтовского пространства и времени. Поэтический гений Пушкина, Байрона и Гете идет как бы вровень с созерцаемой ими жизнью. И это не нарушает даже их глубокое проникновение в диалектику «затхлого мира», поскольку последний подвергался ими земным мерилам. А потому тайны их творчества, в силу известной непосредственности видения, – угадываемы, или, условно говоря, просчитываются.

Если великий Гете, передоверив себя Фаусту, со всей очевидностью отчуждается от своего героя и вполне комфортно чувствует себя в кабинетном кресле в пределах неочевидно существующей Германии... Если бунтующий Байрон, отождествив себя с мифической свободой, вряд ли знал, что с ней делать, а несравненный Пушкин воздавал фимиам «пророку» коленопреклоненно (как бы снизу и со стороны), – то пронзительномощное сознание Лермонтова, с одинаковой силой прозревая настоящее и прошлое, было занято другим... Находясь в реалиях сего времени (включая борения его), оно направлено было ввысь, устремляясь в зримые поэтом дали вечности... Иначе говоря, гений Лермонтова, проникая в сущее, устремлен был к постижению таинств не только настоящего, прошлого и будущего, но и несвершённого или несвершившегося еще, – того, что отнюдь не определяется одними лишь временными или событийными факторами! И возможность этого видится в силу того, что неведомое, не имея узнаваемых форм, – тождественно было вдохновенной лермонтовской реальности, как и высочайшему бытию его творчества (которое, увы, все же не успело реализовать во времени заданную целостность свою и полноту)!

Все это определяет (возвращаясь к обозначенной «схеме») сложность понимания бытийно неслу-чившегося, но отмеченного в лучшем эфире и остававшегося живой частью души и лиры Лермонтова. Истинное будущее, определяя тревожность звучания ее, в глазах поэта имело реалии, не тождественные повседневным, потому как относились они к гармонии, не способной реализоваться в этом мире! Отсюда тяга поэта к забытию. Но не «холодным сном могилы, - разъясняет нам Лермонтов, – я б желал забыться и заснуть». «Сын земли с глазами неба» (Вел. Хлебников) хотел уйти из мира печали для того, чтобы обрести некогда утерянную человеком свободу, не присущую этому, – странному, и по делам своим никчемному, миру, в котором все активнее затаптываются искры Божий, ипостасно принадлежащие миру иному. Тому Царству, которое кроется внутри каждого, кто не потерял в себе Образ Божий! Поэт мечтал о той Свободе, в состоянии которой только и возможно обрести вневременной – вышний покой, для чего, выходя на кремнистый путь, он глубже вглядывается в синий ковер звездного неба, ища общения с Богом, к которому шел в полном одиночестве...

В последние годы, находясь в состоянии особо напряженной внутренней работы, Лермонтов скрывал ее за внешним весельем и легкомыслием (что, однако, вовсе не исключает его искренней радости общения с друзьями). Вот и Белинский после первой встречи с Лермонтовым в 1837 году с недоумением писал: «Сомневаться в том, что Лермонтов умен, было бы довольно странно; но я ни разу не слыхал от него ни одного дельного и умного слова. Он, кажется, нарочно щеголяет светской пустотою». И в самом деле, поэт «любил повеселиться, посмеяться, поострить, затевать кавалькады, распоряжался на пикниках, дирижировал танцами и сам много танцевал», - вспоминает Э. А. Клингербер о развлечениях в доме Верзилиных. Когда же «бывало, ее сестра заиграет на пианино, он подсядет к ней и сидит неподвижно час, другой. Зато как разойдется да пустится играть в кошки-мышки, так, бывало, нет удержу... Характера он бывал неровного, капризного, то услужлив и любезен, то рассеян и невнимателен...» (М. Ю. Лермонтов в воспоминаниях современников. М., 1989).

Надо полагать – игры в кошки-мышки, пикники и остроты все же не составляли главных увлечений автора великой поэмы, что, конечно же, раскусил великий критик. Но где об этом было знать ¦тем, кто, развлекаясь всерьез и не понимая странностей и капризов поэта, столь же серьезно воспринимали его шалости. И все же, как в том можно убедиться из тех же воспоминаний, Лермонтов, будучи человеком искренним, не особенно таил себя (вдруг, и «совершенно неожиданно», оставаясь в обществе один...). Муза же его и вовсе постоянно проговаривалась о сокровенном, даже если писал поэт о постороннем или по другому поводу. Скажу больше -стихи Лермонтова дают нам некий код к распознаванию образов тех редких людей (а еще точнее -гипотетических персоналий), которые были подобны ему... И то, сказано ведь; «много званных, но мало избранных» на пиру том (Лука, 14: 24). Этих избранников, очевидно, и имел в виду поэт:

  Творец из лучшего эфира

  Создал живые струны их,

  Они не созданы для мира,

  И мир был создан не для них!..

Итак, творчество «настоящего Лермонтова» может быть ощутимо лишь при внимательнейшем прослеживании всего полета его музы, в поисках ответов на «проклятые вопросы» времени устремленной к истинно Знающему. Я же, ничтоже сумняшеся, осмелюсь предположить, что несостоявшееся будущее Лермонтова не обусловлено одной лишь ранней гибелью его, как и фактом несозданных произведений. Проживи Лермонтов втрое дольше - он и тогда находился бы в плену своего, никогда не могущего быть реализованным, будущего. Ибо оно есть мир Неподсудный, подчиняющий себе любой возраст и заставляющий самых великих старцев, подошедших к порогу Вечности, плакать слезами младенцев!

Лермонтову как никому другому глубоко присуще было ощущение вечности, свойственное русскому человеку вообще. Именно эту особенность души посильно раскрывал в своих произведениях другой провидец человеческого бытия Ф. Достоевский, видевший ее вкупе с необходимой (но, увы, несостоявшейся) одухотворенностью повседневной жизни залогом «всемирной призванности» русского народа. Это же – только вне ярко выраженных национальных особенностей - свойство «внутреннего человека» пронизывает творчество и «недозревшего» Лермонтова. Видимо, отсюда – от осознавания всечеловеческой ответственности - в ряде произведений раннего Лермонтова, ощутившего уже «тяжесть «неба», чувствуется не только мощь, но и великая усталость, свойственная нечеловеческому возрасту... Эта усталость и была, по всей видимости, той тяжеленной ношей, которую Провидение взваливало на плечи гигантов и от «веса» которой подламывались ноги даже и у самых сильных из них.

Считаю уместным добавить здесь, что эпическое бытие разноязыких атлантов, связывающее Землю и Небо, красной нитью проходит в эпосах всех народов мира. Есть оно и у Лермонтова. И находим мы его в словах, которые мог произнести лишь наделенный истинно вселенским самообладанием и вневременным видением: «Но я без страха жду довременный конец,/Давно пора мне мир увидеть новый»... И нет причин сомневаться, что мир истинной в своей чистоте иной реальности - и был источником той старинной мечты, которую поэт остро ощутил в далеком детстве и с которой не хотел расставаться до конца дней своих... В него-то и хотел войти Лермонтов, даже и не будучи приглашенным... В период же земного скитальчества, «царство дивное», освященное вечностью, – было смыслом и жизни, и творчества великого поэта!

Обладавший невероятной одаренностью и пронзительным выжигающим пороки умом, поэт, изначально не доверявший «этому» миру, всей душой стремится ощутить тот – другой. Нет нужды доказывать, что пути постижения им как тварного, так и «иного мира» вряд ли совпадали с «принятыми нормами» анализа, что вносит известную путаницу в изучение творчества Лермонтова. Но жил поэт не для биографов и творил не для размеренно-научных трактатов. Оттого при изучении наследия Лермонтова и натыкаешься на «странности», разрешить которые не представляется возможным методами, доступными повседневному здравомыслию, в свете чего делаются нелепыми попытки расставить все точки над «i». Ибо ничто, «принятое в науке», не способно охватить невещное, находящееся вне ее территории. И тем не менее общемировая ценность наследия Лермонтова время от времени все же подвигает неравнодушные к истине творческие умы к распознаванию таинств его грандиозного творчества «иными средствами».

В этой связи придется особо оговорить, что внутренний мир Лермонтова весьма рознится с расхожими понятиями «общечеловеческих» ценностей, в отполированное прокрустово ложе которых никак не вмещается лермонтовское самосознание. Так что, того, может, и не желая, поэт создает «естественную» преграду для пересидевших за букварями умников, с незапамятных времен привыкших смотреть на все с высоты дубового табурета и судить с него же. Во все времена эта «сидячая публика» способна была разглядывать лишь то, что находится в пределах их низких горизонтов. И то, что дубово-табуреточное мировосприятие иной раз покрыто ученым колпаком, отнюдь не делает его выше, представляя дела мифотворцев лишь еще более вредными для истины, к которой устремлено было сознание великого поэта. Этот-то люд, олицетворенный в ссутулившихся за ускользающими знаниями интеллектуалах, располневших денщиков и поденщиков от около-науки и около-литературы, - всякий раз исправно раскладывает поистершееся уже прокрустово ложе пред высшими проявлениями человеческого духа, одним из которых был гений Лермонтова. Именно оцеживающие комара –- вечно живые, но жалкие в жизни и ничтожные во времени избранники пыльных коридоров, с лихвой возмещающие отсутствие таланта злобой, желчным ехидством и завистью ко всем имеющим его, – и по сей день продолжают делать свое черное дело, бездарностью своей пытаясь смыть праведность истинного творчества!

 Но так ли это?! Может, в пыли сидящие (или, как говорил поэт: «счастливые в пыли») и в ней поблекшие не столь уж и заметны?! Может, опасность седалищного мировосприятия (позволю себе отвлечься от непосредственно литературного анализа в сторону лукавого социо-ведения, толпо-убла-жения и прочего лже-ведения), все же как-то облагороженного учеными колпаками и запылившимися во взаимообщении мантиями, несколько преувеличена?!

Отнюдь! Вечно скользя рядом с сутью вещей и без особого понуждения горбато прогибаясь пред игольными отверстиями подъездов расторопных издательств, ученый люд этого типа трепетно протискивается в царствие бумажных владык вовсе не для того, чтобы сеять разумное, доброе и вечное. Чуть не до четверенек прогибаясь под бдящими взорами издателей, возомнивших себя политиками, суетные рыцари плаща, пера и игольных ушек уходят сами и уводят других в сторону от нужд времени, по пути подрабатывая на редакторских должностях палачами и могильщиками талантов. Этот-то пыльный народец, свято блюдущий потребности чтивного рынка, завсегда и оказывается впереди всех на погребальных церемониях, запоздалых чествованиях и лицемерных славословиях, посвященных «невольникам чести»... Именно их фарисейские уста, напоминающие змеиные жала, й отравляли всегда жизнь тем, кто сделал много, но еще больше мог; кто много хотел, но сказал лишь чуть... – а более всего тем, кому не дали сказать ничего! Этот-то «цвет мысли», кладбищенскими цветами покрывая безвестные могилы нереализованных величин, поспевая везде, умудряется заполонять своим юбилейным присутствием (только что не плетя венки из самих себя) и торжественно украшенные колонные залы, и благородные склепы состоявшихся, но по тем же причинам до времени ушедших гениев... И чаще всего именно эти голые короли, будучи ставленниками настоящих, в силу сословной бездарности своей вяло играют роль «духовной элиты общества». Эта-то голь и травит могильным чадом своим жизнь и творчество тех, кто в состоянии оказать честь любому народу, – мог, может и долженствует быть славой своего! Именно это плодовитое, как бурьян, пустоцветье, сея сором и увеличивая число подобных себе, и приводит общественное бытие к еще большей серости. Оно же, развеянное по жизни, обладает завидной цепкостью и отличается расторопностью в отгадывании желаний скорорастущих (не иначе как от общественной сырости) «властителей дум», с которыми породнили ее плесенно-серые тона и оттенки «мысли». И происходит все это, наверное, потому, что в сознании русского общества, как и в мертвых душах чиновного племени, - еще со времен первых Табелей о рангах стали размываться понятия как о личном достоинстве, так и чести других. В результате на этом пустом, но отнюдь не святом месте, и угнездилось наконец неприятие всякой личной значимости.

И что за диво?! В сложившемся сознании «петербургской России» (имея в виду обе столицы и дочерние им околостоличные светские общества), в своей «лучшей» части унавоженном чужими заветами, полном ядовитой зависти, взаимо-коварства и неизбывного холопства, ничего другого и не могло быть! Оттого и не удивительно, что придворная челядь, предавая гордость Отечества Александра Пушкина и в дни угасания его, занималась тем же и впоследствии, причем в наиболее важных для страны сферах. Так, всякая инициатива правительства России, как только распознавалось, что направлена она была на укрепление духовных и народных ценностей, усиление внешнеполитических и внутринациональных интересов, немедленно принималась в штыки не только в кулуарах сановного русского общества, но и в самых высоких слоях его! В этом-то поле сорного отчуждения от Отечества и интересов народа, тяжелой неприязни и зависти ко всему неординарному и произрастали цветистые бурьяны, пустой, а чаще подлой плодовитостью своей удушающие истинные дарования! Именно от серости посеревших за табуретами и полочной пыли «светлых» голов и берут начало (возвращаясь к Лермонтову) затянувшиеся во времени и склизко прилипшие к его честному имени упреки в желании выделиться из, так сказать, себе подобных. Понятное дело, исходя со стороны «мыслящих тростников» или просто «тростников», главные обвинения Лермонтова относились к «гордыне» его, язвительности и «невыносимому высокомерию».

Нет никакой необходимости защищать перед историческими недоброжелателями то, что в том не нуждается. И все же, считаясь с немалым числом тех, кому иной раз здорово перепадало от острого языка поэта и кто до сих пор шарахается от его «железного стиха» – скажу этим господам, льющим крокодиловы слезы по родственным себе «жертвам»: Лермонтов «в гордыне своей» не себя мерил, а лишь пытался достать собой до вершин того, на что нацелен был его гений. Именно этим мерил себя поэт – в этом было его высокомерие!

 Лермонтов рожден был значительной исторической личностью, по делам своим долженствующей выйти за пределы непосредственно Российского государства. В этом убеждает нас масштаб его личности, а более всего – сущности! Но что-то произошло, что-то сломалось в механизме истории (а в России это, надо сказать, случается чаще, чем где-либо...), и мощные крылья творчества и незатребованной гражданской деятельности Лермонтова скомканы были повсеместно воцаряющимся «белым» Безвременьем (о чем позже поведали миру философ Н. Я. Данилевский и взваливший на себя «бремя Лермонтова» Ф. М. Достоевский). Но не зная еще своей судьбы, поэт в отрочестве уже догадывался о своем личном бремени, а потому готовился к борьбе с неведомым поначалу, а потом приобретшем более ясные черты Противником... Потому в предвестии затяжных боев ему важно было знать свою силу. Отсюда копания в себе, которые лучше назвать подготовлением себя к великому делу. Однако дело Лермонтова, неотделимое от судеб Родины, видимо, исторически запоздало, предопределенное неумением его Отечества отстоять свою самобытность перед никогда не изменявшими своей самости историческими недругами, то бишь «учителями» России. Как бы то ни было, ставшая неугодной истории жизнь Лермонтова отвержена была от Отечества, предрешив печальный конец в самом начале великого служения поэта, рожденного воином!

Итак, «собой занят» был Лермонтов не в силу любого сердцу всякого обывателя эгоизма, а по той причине, по какой мыслящий человек, отвергая пустую, отдает предпочтение умной книге. Лермонтову, умевшему читать подлинные страницы земного пребывания, горько и скучно было перебирать пустые листы, вычитывая жалкие строки нуворишей и себялюбцев, равно как и приживальщиков без чести (в число которых, уверен, он никак не относил «мелкие души» простых людей). Отсюда «занятость» Лермонтова. Понимая это, выдающийся русский критик - «неистовый Виссарион» (Белинский) – после второй встречи с поэтом (1840) с восторгом писал И.И. Панаеву: «Боже мой! Сколько эстетического чутья в этом человеке!» И тогда же В. П. Боткину: «Какой глубокий и могучий дух! Как он верно смотрит на искусство, какой глубокий и непосредственный дух изящного! О, это будет русский поэт с Ивана Великого! ...меня давят такие целостные, полные натуры, я перед ним благоговею и смиряюсь в сознании своего ничтожества...» Сам же Панаев в своих воспоминаниях «просто» отмечал, что «Лермонтов был неизмеримо выше среды, окружавшей его». И становится ясно, что не вина поэта, а беда в том, что «книгой» этой был он сам (что опять подтверждает Панаев: «он был весь глубоко сосредоточен на самом себе...»). Но читал поэт «свою книгу» не как себя только, -а как трагическое противостояние Добра и Зла, вписанное в память человеческую с тех еще времен... В этом пафос всего бытийно-сущего творчества Лермонтова.

Иаков в нем боролся с Богом -но не для того, чтобы победить Его!

Потому драматично протекавшая жизнь-борьба Лермонтова представляется неким всплеском ветхих времен в условиях судьбоносного, но обрамленного в метафизически жалкие и житейски мелкие исторические реалии Нового времени. Сердце Лермонтова как никакое другое из людей было полем битвы, на котором дьявол боролся с Богом. Ибо понимал поэт и никем не раскрытый еще духобор и философ, что жизнь человеческая вне духовного бытия (а значит, и без отчаянной борьбы с нечистью мира) не имеет смысла, а всякая жизнь вне смысла есть бессмысленное повторение множества предыдущих. В этом Лермонтов поистине был дитя земли, на которую взирал глазами неба...

О внутренней чистоте и благородстве Лермонтова яснее всего говорит благовестник души и совести – непорочное творчество его. В строках поэта вы нигде не найдете желания унизить достоинство какого-либо народа или культуру его! Ни светила древности, ни знаменитые Данте и Петрарка, как и подавляющее большинство мэтров Возрождения и последующих времен (не говоря уже о нашем склочном, без величия и без истинных величин, времени), не могут поставить себе это в достоинство, а Лермонтов мог! Не созданный для мира дивный гений настолько глубок и интересен, что, отставив в сторону его поэзию, можно сосредоточить свое внимание на Лермонтове как на личности, изучая ход мыслей его и поведенческую связь. И если это невозможно сделать в обход любимых Лермонтовым муз, то потому только, что те являются наиболее достоверными свидетельствами о личности его, а более всего - сущности. Потому самым достоверным свидетельством о поэте необходимо считать его творчество. Все остальное говорит не столько о нем, сколько о тех, кто не удостоился судьбой иметь качества, соразмерные с ним. Оттого жизнь гениев и наполнена «историями» взаимоотношений с посредственностями, привыкшими бросать камень во всякого, кто отличается от них своими достоинствами. Что касается «злого языка» и «дурного характера», то об этом уже довольно было сказано, а потому оставим любителей рыться в том, что принадлежит им... О гениях следует судить не по порокам, которыми они напоминают нас, -а по выдающимся достоинствам, которыми мы, увы, не напоминаем их!

Сейчас в состоявшемся разломе российского бытия особенно печальными видятся давние ошибки «отцов», подчеркнутые повсеместным постыдным равнодушием вянущих в начале всякого поприща «детей», «внуков» и «правнуков» Безвременья. Оттого, под углом зрения Михаила Лермонтова, яснее чем когда-либо видится позор малодушия, который, все более становясь содержанием нынешней исподлившейся российской жизни, готов стать причиной исчезновения с арены мировой истории великой культуры и самого народа! Ибо в нынешних политических реалиях рабство пред властью нуворишей, политических и экономических воров, холопствующих перед «цивилизованным миром», равнозначно рабствованию пред чужой властью... То же касается и культурной жизни России. Приверженность к неологизмам, англицизмам и прочей «русско-говорящей» иностранной стилистике приведёт (и приводит уже!) к отчуждению от народа самых основ русской культуры посредством утери понимания ее языкового эквивалента - классической литературы! Язык Пушкина, Лермонтова и Тургенева будет восприниматься как ненужный архаизм, что равнозначно падению всего пласта русской культуры и напрямую зависимой от нее жизни! Отсюда важность осознавания того, что существо повседневно происходящего не живет только лишь в каждом данном времени. Каждая эпоха, в известной мере будучи отражением предыдущей, во многом является прямым руководством для близкого и даже очень далекого будущего...

Михаил Лермонтов не оставил после себя тезисов по устроению человека, относительно которого не заблуждался. Но печально глядя на свое поколение, поэт обращает свои полные печали глаза и мысли к нашему, будто провидя дальнейшее многоступенное отпадение колен русского народа от своей самости. И здесь, в связи с духовной и исторической важностью осознавания отмеченного особым благородством наследия Лермонтова, еще раз напомню, что бытие его, как и творчество, многосложно, а потому всякого дерзнувшего стать на путь постижения «нездешнего мира» Лермонтова подстерегают великие трудности, обусловленные множеством и блистательностью «непознанных объектов» его наследия. Однако задача уяснения «мира Лермонтова» хоть и трудна, но возможна. Стремлению понять вдохновенные и таинственные сокровения поэта должно сопутствовать осознавание, что все его проявления - как «видимые», так и невидимые -обладают мистическим зарядом все еще возможного возрождения внутреннего человека, - возрождения в духе, а не вне его.

Лермонтов был не только великим поэтом, но и неустрашимым бойцом с реалиями вещного мира, в корне исключающего переустройство и совершенствование духовного мира человека. Ценность глубоко одухотворенного творчества поэта непреходяща потому, что в ткани его, как и в генетической клетке падшего человека, содержится мощный духовный потенциал, способный разрушить порочную клеть материальных и материалистических привязок. И осилить путь внутреннего усовершен ствования может народ не праздно шатающийся, не блуждающий в истории где попало или живущий / как ни попадя, а знающий свою цель и уверенно идущий к ней. Идущий с честью и доблестью, как то делал один из лучших представителей русского народа Михаил Лермонтов! Видимо, потому зерна талантов, павшие было на каменистую почву в начале жизни поэта, дали свой бурный рост под благодатными лучами его гения.

Выросши из «чайльдгарольдовс-кого плаща» и тогда же перестав заботиться о славе, поэт незримо для всех облачается в ризы лазурно сияющие, то и дело украшая их жемчугом своих бессмертных творений. И, разве чтоб не слепили они взоры людей, Лермонтов с иронией набрасывает на себя понятный всем, а потому всеми приемлемый худенький уже плащ, с сарказмом отождествляя его с толстой шинелью одного из своих героев.

«Нет, я не Байрон... – говорит поэт. – Я другой». И это так - другой!..

 Душу великого Байрона – как и Лермонтова, благородного и доблестного в своем презрении к несвободе и нетерпимого к бесчестью - все же миновало проникновение в мрачные тартары бытия. Привязанный к земным, даже и достойным ценностям, он и пал за них. Уступает блистательный гений и лер монтовской мощи, позволявшей русскому поэту оставаться наедине с Предвечным. Оба они не были созданы для мира, но если Байрон покинул его, борясь за свободу, которой нет, то Лермонтов ушел из мира, «где нет... истинного счастья», для того чтобы соединиться с новым... Но и при всех окольных (по отношению к бытию) полетах Музы его Лермонтов всегда оставался истинным патриотом и великим печальником своего Отечества! А то, что с миром поэт умеет говорить на языке национальной культуры, придает его творчеству всемирное звучание. Чарующее благоухание прозы, благородство мыслей и фантастическая красота стихов, свежих и чистых, как хрустальный ручей дикого ущелья, выделяют творчество Лермонтова среди самых ярких звезд поэтического и, глядя дальше, – культурного пространства. Помимо всего этого, доблестная и глубокая, подобно небесной сини, русская душа поэта содержит в себе широту истинно всечеловеческую, отчего, отыскивая каждого в мире, влагает в него ощущение сопричастности лучшему, что есть в нем!



[i] Эвольвента – некая плоская кривая, в своей развертке могущая перейти в любую из множества разнонаправленных плоскостей, включая «плоскость», противоположную первоначальной (термин введен мной. См. книгу: В.Сиротин «На весах безвременья» М., 2002

** Обе работы находятся в экспозиции московского музея им. М. Лермонтова па Малой Молчановке (дом № 2). И хотя среди литературоведов нет полной уверенности в авторстве Лермонтова, считаю, что вышеприведенные особенности акварелей, свидетельствующие о специфической неординарности натуры, скорее всего, принадлежат детской руке поэта.

 

Комментарии (0)

    Вы должны авторизоваться, чтобы оставлять комментарии.